Казалось, она отобрала это слово самым тщательным образом, и мне стало интересно, почему ее выбор остановился именно на нем. Я быстро догадался: скорее всего, потому, что это слово едва ли можно было применить ко мне.

Однако черт с ним. Я с нетерпением дождался минуты, когда смог позволить себе нырнуть в альков, устроенный нами в углу: складная ширма отделяла его от остального пространства комнаты, и там стоял мой письменный стол, на котором лежал зародыш моего едва начатого романа, эдакий недоносок-уродец, частично напечатанный на машинке, частично накорябанный от руки. А еще несколько рассказов, тех самых, в которых я собирался что-то добавить, что-то убрать и, подправив их таким образом, куда-нибудь потом пристроить. Но моя новая идея, однако, вовсе не имела ничего общего с писательством. У меня всегда была склонность к простым рисункам-наброскам типа карикатур, и в ту ночь я покрыл множество листов шаржами на работников компании «Ремингтон Рэнд» — обитателей одиннадцатого этажа. С этими людьми мы с Дэном общались очень терпеливо, изо дня в день сохраняя любезный тон, и я был почти уверен, что моему приятелю понравятся эти наброски, поскольку над наиболее удачными из них я даже хмыкал сам.

Еще несколько вечеров ушло на «прополку» — я избавлялся от самых незрелых и топорных и, наоборот, «подчищал» лучшие. И вот однажды утром, как бы совершенно между прочим, я уронил кипу законченных этюдов на его рабочий стол.

— Что это? — спросил он. — Ага, понятно: наш архиглавный отдел. И бедный наш старина Гус Хоффман. А это кто? Джек Шеридан, верно? Ой, а это, я думаю, миссис Йоргенсен у машинисток…

Когда мы просмотрели все шаржи до последнего, единственное, что он произнес, было: «Ну ты и умник, Билл!» Но мне слишком часто доводилось слышать, как он употребляет слово «умник» в унизительно-пренебрежительном смысле, чтобы однозначно принять его за комплимент.

— Так, ничего особенного, я не отношусь к ним всерьез, — заверил его я. — Знаешь, просто подумалось: а вдруг они позабавят тебя?

Однако правда заключалась в том, что я рассчитывал получить с этих набросков гораздо больше. В моем плане эти рисунки были первым ходом, но теперь его снисходительно-благожелательная, но в целом довольно равнодушная реакция не позволяла мне рассказать ему, что я придумал дальше. Но мое молчание продолжалось недолго. Еще до конца рабочего дня — собственно, даже, насколько мне помнится, еще до обеда — я выложил ему все, что задумал.

В настоящее время в художественных школах в Париже числятся сотни американцев, попавших туда по закону о льготах американским военнослужащим, пояснил я. Многие из них, конечно, и вправду серьезные живописцы, но есть и вовсе никакие не художники: по многим статьям они совсем непригодны к учебе, если только пригодны к ней вообще. Дело в том, что они откровенно пользуются законом о льготах военнослужащим и просто живут в Париже на положенные им денежки. А художественным школам на это наплевать — они рады получать стабильный доход в виде кругленьких сумм, которые им перечисляет американское правительство. Об этом я прочитал в журнале «Тайм», и в статье даже указывалось название одной такой художественной школы, которая, как говорилось, «пожалуй, проявляет наибольшее, по сравнению с другими, легкомыслие в данном вопросе».

Вот я и решил подать заявление о приеме именно в эту школу, «видя в этом необходимое средство для продолжения занятий писательством», как втолковывал я Дэну Розенталю, но сначала мне требовалось получить рекомендательное письмо. В этом и состояла суть моей просьбы: не согласится ли он его написать?

Дэн выглядел озадаченным и слегка недовольным.

— Не понимаю, — сказал он.