Итак, первым моим вопросом было предложение горничной вспомнить все, что она увидела, когда, сломав запорную петлю, ворвалась в спальню Юлии Александровны. Среди прочего, она ответила, что видела отворенное окно, створка которого была разбита и имела дыру размером с чайное блюдце. И что на подоконнике, совершенно чистом, равно как и на полу не имелось ни осколков стекла, ни следов обуви. Затем она проговорилась мне, что ее барышне этим летом очень не везет. Я заинтересовался этим заявлением, и горничная Евпраксия поведала мне, что ровно за месяц до того, как было совершено нападение, какой-то молодой человек пытался из-за нее утопиться в Оке. Я поинтересовался, откуда это ей известно, на что Евпраксия ответила, что на следующий день после попытки самоубийства этот самый неудавшийся утопленник прислал не подписанное письмо, в котором признавался, что желал утопнуть во имя неразделенной любви к Юлии Александровне. Потом горничная рассказала мне об этом случае подробно, о чем я не премину рассказать и вам, – тут я попеременно посмотрел сначала на судебного следователя Горемыкина, затем на окружного прокурора Бальца, – несколько позже…

Третьим моим вопросом был вопрос о двух подметных письмах, найденных в конце мая. В чем горничная Евпраксия призналась. На мой вопрос, почему она не рассказала мне об этих письмах на первом допросе, ответила: «Барыня Амалия Романовна не велели никому говорить».

Здесь я сделал еще одну паузу, но, как и в прошлый раз, никаких вопросов и ожидаемых возражений не последовало. А ведь я еще не выложил свой козырь!

– После моего ухода от Борковских, – продолжил я, – Амалия Романовна наверняка учинила допрос горничной Евпраксии на предмет того, о чем я ее расспрашивал и что она мне отвечала. А когда узнала мои вопросы и ответы на них служанки, то сделала вывод, что я не собираюсь идти по проторенному следствием пути и намерен во всем разобраться самостоятельно. Почему-то это ей показалось нежелательным, и она рассказала о моем визите и повторном допросе Евпраксии Архиповой своему супругу.

Генерал Борковский подумал-подумал и пришел к заключению, что мои вопросы к горничной Архиповой и само ведение расследования по делу отставного поручика Скарабеева представляют угрозу для репутации дочери. Отказавшись ужинать, он отправился к барону Аллендорфу, с которым был накоротке. Александр Юльевич намеревался посоветоваться с бароном и сообща найти такое решение вопроса, чтобы уже ни у кого, включая меня, не оставалось сомнений, что Скарабеев виновен по всем пунктам. А графиня Юлия Александровна – бедная жертва бессердечного мерзавца, получившая вследствие его бесчеловечных деяний тяжкую болезнь и достойная самого искреннего сострадания.

Решение было найдено! Вернее, был найден свидетель в лице камердинера барона Федора Осипчука. Он должен был показать, что у Скарабеева и лакея Борковских Григория Померанцева имелась связь и что этот лакей, вероятно, подкупленный Скарабеевым, выполнял разные его поручения и помог ему пробраться в спальню Юлии Александровны в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июля. Однако…

– Вы не можете этого утверждать, – перебил меня Николай Хрисанфович. – Генерал Александр Юльевич Борковский и барон Геральд Францевич Аллендорф одни из самых уважаемых людей в городе! А вы оскорбляете их подозрением, что они нашли лжесвидетеля, который… которого…

Орденоносный старикан замолчал, негодуя и подбирая нужное слово. Мне ничего не оставалось, как вынуть из рукава решающий козырь…

– Это вовсе не подозрение, – твердо заявил я и, эффектно выдержав паузу, изрек: – Это факт. В моем отчете, что лежит на столе господина окружного прокурора, имеются показания камердинера барона Аллендорфа Федора Осипчука, где он признается в том, что его хозяин барон Аллендорф и генерал Борковский настояли на том, чтобы он стал «свидетелем», и подучили его, как это сделать.