В развёрнутом ко мне боком центральном кресле с растущим из подлокотника терминалом не сидел, а, скорее, возлежал с отрешённым видом Этьен; мне показалось, что он или под каким-то наркотиком, или просто оглушён «музыкой».

На диванчике устроилась жарко целующаяся парочка, — мне даже завидно стало, — состоящая из блондинки с заплетёнными в кучу тоненьких косичек белоснежными волосами и… чьих-то коленей, на которых она сидела верхом. Больше никаких частей нижнего видно не было, хотя под форменным комбинезоном блондинки явно угадывались блуждающие там руки.

В правом навигаторском кресле обнаружился высокий худощавый тип с короткими кислотно-зелёными волосами, уложенными в причёску «иглы», который, кажется, дремал. На месте правого стрелка сидел огроменный негр, в чёрной форме выглядевший жутковато, в жутко навороченных ЭГэшках и, судя по характерным подёргиваниям, во что-то играл. Учитывая его специализацию, можно сказать, тренировался. Ещё я разглядела над спинкой приведённого в сидячее положение левого пилотского кресла чью-то лысую макушку. Собственно, всё.

Я в растерянности замерла на месте, не зная, что предпринять для привлечения внимания, да и стоит ли что-то предпринимать, но в этот момент какофония звуков вдруг оборвалась, и капитан резко выпрямился в кресле, открывая глаза и окидывая окружающее пространство цепким и совершенно осмысленным взглядом.

— А, ну, вот и ты, — он поприветствовал меня дружелюбной улыбкой. За те несколько минут, что мы не виделись, Этьен преобразился; он как будто помолодел на несколько лет, выражение лица стало умиротворённо-расслабленным, а взгляд — хитро-любопытным. Похоже, у этого с головой тоже что-то не так. — Ну, знакомься по порядку. Вон там наш правый механик-стрелок, Саймон О'Коннел. Добрейшей души парень, и замечательный человек, но у него есть несколько пунктиков; во-первых, он прямой и чистокровный потом ирландских кельтов.

— Так он же…

— Вот этого вслух никогда не говори; не убьёт — так покалечит. На цвет собственной кожи он не обижается, можешь коверкать как угодно, но сомнения в происхождении не простит никому. Потомок гордого народа, а потому бабник и не дурак выпить. Это, кстати, во-вторых, потому что в пьяном виде его всегда тянет на подвиги и выяснение отношений, либо — по бабам, поэтому в дальних перелётах спиртное мы от него прячем и выгуливаем его на каких-нибудь станциях, желательно — нелегальных. Дальше, вот этот, зелёный, это Алехандро Барретти, но его можешь не запоминать; он с Дабуны, у него уже три недели как началась фаза сна, и, кроме того, он уже месяц как должен был списаться на берег, но тогда мы бы совсем без навигатора остались. На диване ты можешь наблюдать наших кроликов, и тебе повезло, что каюта располагается на другой стороне корабля. От их кошачьих концертов не спасает никакая звукоизоляция. Всё свободное время они либо целуются, либо занимаются сексом; поэтому если застанешь их за этим занятием где угодно, не обращай внимания. Та, что сверху, — собственно, Хельга, наш медик. Она вообще-то гениальный хирург, но у неё гемофобия.

— Как такое возможно? — опешила я.

— Ну, при виде небольшого количества крови она бледнеет, порой падает в обморок. Но когда требуется её профессиональная помощь — переключается и перестаёт реагировать на подобные мелочи. Собственно, потому её и выгнали из хирургии; я уж не знаю, откуда у неё эта фобия взялась, но она довольно долго успела спокойно проработать. Она в основном нормальная, но порой, особенно в моменты волнения, проявляются маниакальные состояния, сопровождающиеся копролалией. То есть, если она будет громко материться, не обращай внимания, она не хочет тебя обидеть, а просто нервничает.

— Ничего, я тоже, когда нервничаю, ругаюсь, — хмыкнула я, скорее пытаясь себя утешить, чем действительно делясь информацией.