— Может, тебе чего покрепче чая плеснуть? — с иронией поинтересовался я.

— Сиди уж, заботливый, — отмахнулся он. — Не настолько всё плохо, чтобы ночами в одиночку напиваться.

— Могу составить компанию, — уже вполне серьёзно предложил я. — В терапевтических целях. Не знаю, как тебе, а мне порой неплохо помогает от мрачных мыслей.

— Ладно, уболтал, чёрт языкастый; давай мы с тобой вина выпьем, я тебе умный тост скажу. На тему ревности и бдительности.

— Что, неужели добровольно расскажешь, что у вас там стряслось? — недоверчиво уточнил я, разливая ополовиненную за ужином бутылку красного вина на два стакана.

— А то! Это же такая поучительная история, как опасно щёлкать клювом и верить в то, что если любимая женщина сидит дома с ребёнком, она уже никуда не денется, — насмешливо хмыкнул он. — Тебе сейчас очень кстати.

— Ты меня пугаешь. Вещай! — решительно кивнул я, усаживаясь рядом за стол.

— Давным-давно… — вдохновенно начал он с очень торжественным лицом, но сам же не выдержал и засмеялся вместе со мной. — Чёрт, а ведь и правда — давно! В общем, Володьке тогда три с хвостиком было, и гостил он в тот момент у бабушки. Случился небольшой и очень закрытый торжественный приём по случаю блестящего окончания одного незначительного местечкового конфликта с награждением непричастных. Награждением заведовал Авдеев, а я туда прибыл с Леськой под мышкой. И мне похвастаться перед парнями, — она же у нас сейчас красавица, а тогда вообще чудо была, — и ей заодно развлечение. А то она всё переживала, что и меня толком не видит, и со мной никуда не выходит. Кстати, мотай на ус опыт предыдущих поколений: женщин надо почаще развлекать. Женщина, чувствующая себя забытой и запертой в четырёх стенах, опасна или, по меньшей мере, вредна для жизни, у них от этого характер портится. Так вот, прибыли мы туда, и до какого-то момента всё было неплохо. А дальше начинается, собственно, очень воспитательная часть: мы поругались. Я, честно говоря, уже не помню, почему; из-за какой-то ерунды. Был я тогда молодой, горячий и очень глупый, и имел дурость бросить её там одну, уехав с боевыми товарищами обмывать награды. Я бросил, а Авдеев подобрал. Вернулся я домой под утро, и последнее, о чём думал, это судьба молодой жены; не из эгоизма, а просто упился до потери связи с реальностью. Проспался эдак к полудню, опомнился, совесть проснулась, а Олеськи нет. Болталку она с собой тогда брать не стала, — видишь ли, к вечернему платью не подходит, — и чёрт знает, где её и как искать. Я, наверное, полгорода обзвонил и обошёл за день, а её вечером, собственно, Авдеев привёз. Я после, вспоминая тот момент, почти поверил в Бога и ангелов-хранителей, потому что по всем законам жанра и привычным стереотипам собственного поведения должен был устроить скандал с претензиями и подозрениями, и непременно устроил бы. Говорю же, был молодой, горячий и очень глупый. Но тут как нашептал кто, и вместо этого я долго, вдумчиво и искренне извинялся, каялся и обещал «больше никогда». А уж как я извёлся, когда выяснилось, что Леська забеременела, — врагу не пожелаешь. Ревность, Сёма, ужасно мерзкое чувство, от которого очень трудно избавиться. Но тут у меня есть повод для гордости, ибо подозрениями я изводил только себя. А потом ваша мама меня окончательно утешила; надо быть полным идиотом, чтобы усомниться, что ты мой сын, — усмехнулся он. — Такая вот поучительная история, как я чудом не проворонил жену. Учись на моих ошибках и не повторяй моих глупостей, — он подмигнул и, отсалютовав бокалом, слегка пригубил. Я ответил тем же.

— Ишь, какие подробности выясняются, — задумчиво хмыкнул я.