Последнее мое письмо представляло собой просто сопроводиловку. Здесь, на базе Блито-ПЗ, существует обычный офицерский совет, с комендантом базы в качестве председателя. Совет этот якобы и представляет все новые проекты к рассмотрению, а потом следит за их осуществлением. Однако в качестве начальника 451-го отдела, а также занимая пост генерального инспектора и лордасмотрителя, я, вне всяких сомнений, не нуждался в каком-либо одобрении с их стороны. Плевать мне на все их оздоровительные заведения и вообще на их здоровье.

В самой простой и лаконичной форме я сообщил офицерскому Совету о том, что такие-то и такие-то мероприятия намечаются к проведению в ближайшем будущем, а им просто останется покорно проглотить все это. А кроме того, разве у меня нет приказа Великого Совета относительно того, что на этой планете следует внедрять элементы более высокой технологии? Так что они могут заткнуться и делать то, что приказано. Все эти бумаги я заверил своим удостоверением личности и сделал это ясно и открыто. И пусть они не воображают, что я прибыл сюда, чтобы шутить с ними. Я даже сделал специальную приписку в виде постскриптума, чтобы ни у кого не оставалось сомнений на этот счет.

Всегда испытываешь большое облегчение от сознания того, что закончена срочная и трудоемкая работа. После этого я сразу же вызвал домоправительницу. Она явилась ко мне с черными кругами под глазами из-за недосыпания и уже заранее перепуганная тем, что я еще могу от нее потребовать.

— Мелахат-ханим, — обратился я к ней (это очень вежливая форма обращения к женщине в Турции, им очень льстит, когда к их имени прибавляют слово «ханим»: с женщиной ведь здесь не особенно считаются, полагая, что у нее вовсе нет души, как вы наверняка знаете), — прибыла ли уже сюда эта прелестная леди из Стамбула?

Она сокрушенно заломила руки и отрицательно покачала головой.

— Тогда проваливай отсюда, вонючая куча верблюжьего навоза, — отозвался я на столь безрадостную весть и задумался, чем бы таким заняться, чтобы убить время до десяти часов. Не имело смысла выбираться в город слишком рано — в эти часы все дороги забиты телегами.

Наконец мне пришло в голову, что пора проверить, чем же был занят Хеллер все это время. Мне не очень-то хотелось знать, чем он был занят на корабле, поэтому я не стал даже подключать к аппаратуре ретранслятор 831.

Записывающее устройство продолжало медленно проворачивать пленку, но экран пока был отключен. Я решил начать с более раннего времени. Включив экран, я стал просматривать сделанные уже записи, изредка останавливаясь на каком-нибудь заинтересовавшем меня кадре.

Прошлой ночью он просто добрался пешком до базы и забрался на корабль. При этом он здорово хромал. Должно быть, ему все-таки здорово повредили ногу. Прогоняя пленку на большой скорости, я услышал в динамике какой-то свист. Я остановил пленку и вернул ее немного назад, после чего включил нормальную скорость. Передо мною возник открытый люк корабля, а далеко внизу у подножия лестницы маячила массивная фигура Фахт-бея, который звукорезонатором прикасался к обшивке корабля.

— Ах вот вы где, — сказал Фахт-бей, задрав голову. — Я комендант этой базы, офицер Фахт. А вы будете инспектором Короны?

— Я послан сюда по приказу Великого Совета, если вы это имеете в виду. Поднимайтесь на борт.

Фахт-бею вовсе не улыбалось взбираться на высоту восьмидесяти футов по хлипкой лесенке, а именно такое расстояние отделяло люк от пола ангара, так как корабль находился сейчас в вертикальном положении.

— Да я просто хотел поглядеть на вас, — сказал он.

— Мне тоже, знаете, хотелось на вас поглядеть, — сказал Хеллер, взирая на него с высоты. — Одежда, которую мне выдали в вашей интендантской службе, слишком коротка и узка, а обувь размера на три меньше, чем требуется.