В замке повернулся ключ. Дверь приоткрылась, натянув цепочку. В проем выглянул темный глаз на бледном личике сердечком в обрамлении спутанных волос. Глаз моргнул на Элли. Младенец завизжал.

– Ш-ш, – шикнул мягкий, с придыханием голос – по нему Элли поняла, что перед ней третья женщина. Она обращалась к грудничку. – Ну-ка, ш-ш! Заткнись. – Голос плаксиво дрогнул. Младенец немного притих – возможно, выдохся. Темный глаз вновь сосредоточился на Элли. – Че надо?

Элли выдавила улыбку.

– Джесс, милочка, привет. Мамка-то дома? На пару слов.

Ребенок снова заверещал; полускрытое лицо скривила досада. Джесс стала качать малыша – неуклюже и слишком сильно.

– А че такое?

Элли стало страшно – не за себя, а за ребенка в этих кривых руках.

– Это насчет вашего Тони. Послушай, я могу войти?

Джесс моргнула, закусив губу, кивнула. Из всей семейки она была наиболее близка с Тони. Его смерть станет для нее ударом. Джесс была единственной из Харперов, не считая Тони, на кого Элли еще не махнула рукой. На фоне прочих уроженцев Курганного подворья – почти ангелочек.

Она сняла цепочку, открыла дверь, пинком отбросив прокладку для защиты от сквозняков, сделанную из колготок, набитых ватой вперемешку с бумагой, и пошатываясь побрела назад по полутемному коридору.

Элли потребовалось все самообладание, чтобы не отшатнуться от вони, когда она последовала за Джесс. В доме было жарко – густая влажная духота – и смердело потом, гниющими объедками, плесенью, не смытым сортиром, мокрой псиной и едкой собачьей мочой, что напомнило ей о лае, который она слышала.

Джесс качала младенца, но тот орал без умолку. От его старого комбинезончика ужасно пахло, круглое сморщенное личико покраснело. Джесс что-то нашептывала ему, чуть не плача от отчаяния. Малыш казался для нее слишком большим; крошечная, едва пяти футов ростом, тонкокостная и щуплая, с плечами, сгорбленными от сколиоза, она сама во многом оставалась еще ребенком. Элли подалась вперед, протягивая руки:

– Ты слишком резко его качаешь. Давай покажу, как надо?

Джесс шарахнулась, прижав малыша к груди. Чужаки отнимут ее дитя, стоит ей дать хоть малейший повод: так ей сказала мать.

– Я его не обижу, – заверила Элли, – и забирать не стану. Только покажу, как надо его укачивать.

Джесс была в своем роде такой же непредсказуемой, как и Тони. Она могла быть нежной и добросердечной, но все равно оставалась одной из Харперов, со всеми вытекающими – в первую очередь это значило недоверие и враждебность ко всем, кто не член семьи. А кроме того, ей пришлось хлебнуть лиха. Шестимесячный ребенок, а ей нет еще и семнадцати. Папаша неизвестен – во всяком случае, не отмечен в свидетельстве о рождении, – но соцработник, занимавшийся Джесс, подозревал ее братца Пола. Пол Харпер изнасиловал трех женщин и девушек, еще четверых пытался, и это только те, о ком Элли знала.

Впрочем, в случае Харперов «знать» и «доказать» – это, как говорится, две большие разницы, не в последнюю очередь из-за того, что любой, кто им не нравился, навлекал на себя гнев всего клана. Пол отсидел лишь за одно из своих многочисленных нападений, а Джесс всячески отрицала, что он отец ребенка. Впрочем, никто и не ждал от нее чего-то другого. После последнего случая, когда малолетняя Тара Кэддик отказалась свидетельствовать против Пола, Элли прозрачно намекнула Лиз Харпер: если еще кто-то из местных девочек пострадает, она не ручается за безопасность ее сыночка. Это вполне могло толкнуть семейку на тропу войны, но Элли было уже глубоко насрать. Она порой представляла, как однажды наведается к Харперам с дробовиком и канистрой бензина, дабы раз и навсегда навести на ферме порядок, но мысль о Тони и Джесс останавливала ее.

Пол маленько попритих и свои потребности удовлетворял теперь в соседнем городке (дай-то бог, чтоб только с проститутками), но Эллино предупреждение подозрительно совпало по срокам с беременностью Джесс.