Пол маленько попритих и свои потребности удовлетворял теперь в соседнем городке (дай-то бог, чтоб только с проститутками), но Эллино предупреждение подозрительно совпало по срокам с беременностью Джесс. Элли почти хотела, чтобы Пол сегодня полез на рожон; уж больно заманчивой была мысль отоварить его по башке дубинкой.

Элли понадеялась, что эти кровожадные намерения не отразились у нее на лице. Если и так, Джесс этого не заметила и все-таки отдала ей ребенка.

– Тише, тише. – Элли не спеша укачивала малыша. В глазах защипало, горло сжалось… Нет. Ты здесь по работе. А это дело второстепенное. И ничего больше. И ради бога, держи ухо востро. Джесс-то ладно, мухи не обидит, но остальной выводок – другое дело.

Едва она сосредоточилась на ребенке, все пошло как по маслу. Все равно что ездить на велосипеде; некоторые старые навыки не забудешь и через пару десятков лет. Воркуя, она укачивала малыша, и он притих. Даже улыбнулся. Теперь, когда он успокоился, личико стало уже не таким красным. А ведь славный малыш: светлые волосики, глазки голубые. Он потянулся к ней, и Элли увидела, что на его правой руке всего два пальца. Бедняжка.

Младенец радостно загукал, и Элли передала его обратно Джесс. Девочка улыбнулась, покраснев.

– Пасиб.

– Тебе просто надо…

– Ебать-копать, тупая мандавошка! Хуле ты ее впустила?

Голос Киры Лукас и в лучшие времена был визгливым и скрипучим, и редко в нем не звучало злобы – на памяти Элли такого не случалось ни разу. Ребенок опять заплакал, и лицо Джесс закаменело, точно сжатый кулак.

– Ты! – сказала Кира. – Хуле ты тут забыла?

С тех пор как умер Ричард, в душе Элли поселился гнев, подобный злобному, буйному зверю. Она обуздала и укротила его, чтобы он не причинял никому вреда, и настолько к нему привыкла, что порою целыми днями не вспоминала о нем. Но зверь был хитер и при малейшей возможности грозил вырваться на свободу. Все в гражданской невестке Лиз Харпер подстегивало его, и Элли так и подмывало дать ему волю.

– Слышь, я тебя, бля, спрашиваю, – рявкнула Кира. – Хуле ты делаешь у нас дома?

Это была жилистая особа лет двадцати с небольшим, чьи маленькие жесткие глазки и толстогубый широкий рот делали ее похожей на хищную рыбу, безмозглую, но злобную. Не в первый раз Элли представилось, как ее кулак в перчатке врезается в уродливую пасть Киры, и ее кариозные желтые зубы разлетаются шрапнелью. Жаль, что это лишь фантазия. За такое могут попереть с должности… Пусть она не сколотила блестящей карьеры, кроме работы у нее ничего нет.

– У меня разговор к Лиз, – произнесла она.

– Лиз, значит? Когда это ты заделалась ей в подружки? – Кира покачнулась; на ней были тапочки, но ходила она будто на восьмидюймовых каблуках. Опять налакалась джину. Элли едва не вздрогнула от кислого запаха можжевеловки и перегара. – Э? Я вас спрашиваю, констеблядь. – Она постоянно так называла Элли; такое вот чувство юмора. – Э? Немножко, бля, уважения, э, под крышей миссис Харпер.

– Ладно, Кира. – Элли изо всех сил постаралась не лезть на рожон. – Мне нужно поговорить с миссис Харпер. На самом деле – со всей семьей, если это возможно.

– Че, правда? Ты серьезно?

– Кира, – произнес второй голос, который Элли слышала за дверью, и Кира тут же захлопнула варежку. – Пригласи ее. Приведи Фрэнка и мальчиков.

– Лан. – Кира потопала наверх. – Фрэнк! Дом! – Она не стала звать Пола – видно, хотела дождаться остальных, дабы не оказаться наедине с Тирским Пиздоломом, как она его величала.

– Идемте, – пролепетала Джесс Харпер, указывая в глубь коридора и укачивая ребенка на руках (уже не так неуклюже, как раньше).

Элли проследовала по провонявшему, выстланному обшарпанным грязным ковром коридору, стены которого помимо черной плесени украшали несколько художественных гравюр 70-х годов, купленных, как и выцветшие, истлевшие обои, в те времена, когда хоть кто-то тут еще заботился об уюте.