Я огляделся напоследок, и только убедившись, что помощь больше никому не нужна, забежал в подвал, едва не споткнувшись на лестнице.

— Берегись! — услышал я чей-то крик наверху.

Над головой снова раздался рёв двигателей летящих самолётов, а затем и грохот взрывов.

В подвале было слабое освещение. Узкое пространство заливало желтоватым светом от единственной лампы в центре комнаты.

Внутри было душно, тесно и темно. Пахло гнилью и потом. Пыль забивала ноздри при каждом вздохе, и дышать было всё сложнее.

— Проходи, Лёша. С репортажем придётся повременить, — сказал Хадиф.

Люди сидели на мешках, ящиках, кто-то просто на полу. У стены, обняв колени, тряслась девочка, в этот момент оставшаяся одна. В её стеклянных глазах застыл немой ужас. Пожилой мужчина с окровавленным рукавом пытался удержаться на ногах, опираясь на стену.

— Материал я уже получил. Будет что рассказать миру. Правду узнают все.

Хадиф утёр грязное от пота и пыли лицо и рассмеялся. Правда, это был ироничный смех.

— Правду? Кому она нужна, кроме нас. В эту правду никто уже не верит. Кругом ложь, — сказал Хадиф, пройдя вглубь комнаты.

В дальнем углу тряслись английские журналисты, перепуганные до смерти. Лица бледные, взгляд потухший. Репортёрша дрожала, подтянув колени к груди, и раскачивалась взад-вперёд. Блокнот Элис валялся в пыли у ног её оператора, который глядел в пол, стиснув зубы. Ещё один, закрыв лицо ладонями, что-то шептал себе под нос.

Они-то и оказались самыми разговорчивыми здесь.

— Нас должны вывезти, — выдохнул оператор, заметив меня.

— Это какое-то недоразумение. Это не может быть Израиль. Это… это сирийская провокация! Мы говорили с военными, они… они бы не стали, — тараторила Элис.

Я ничего не ответил, но молча посмотрел на этих двоих. Пыль осела на их волосах, одежде и лицах. Скорее всего, британские журналисты оказались в подобной ситуации впервые.

От былой спеси этого мужчины и кокетливого взгляда Элис в миг ничего не осталось.

Британцы сильно отличалась от остальных людей, спрятавшихся в подвале. Те сидели молча… ждали, когда закончится очередной кошмар.

Кто-то из мамочек начал петь. Тихо и проникновенно, покачивая на руках маленького ребёнка.

— Вера держит в нас жизнь. И только Богу мы жалуемся на наши страдания. Неважно, как долго мы живём. Все мы вернёмся к своей матери, — пела женщина, стараясь не плакать.

Это одна из атаб — народных палестинских песен. Голос женщины был настолько проникновенный, что у меня немного сдавило в груди.

— Это не Израиль, не Израиль, — твердил журналист.

— Я не верю. Надо записать, что это была провокация, — произнесла Элис, нащупав блокнот и стряхнув с него пыль.

Похоже, что отошли от первых впечатлений мои британские коллеги.

— А вы Элис не видели, как мать несла мёртвого ребёнка? Может, напишете, что этого не было?

Элис поправила волосы и внимательно посмотрела на меня.

— Не видела. Даже если бы увидела, то не сразу бы поверила. Мир становится сложнее, мистер Карелин. Столько сейчас постановочных номеров…

— Вы не в цирке, госпожа Винтер. Закончится бомбардировка, и не поленитесь выйти наверх самой первой. Британия уже забыла, что значит война.

Оператор похлопал по камере, привлекая моё внимание.

— Вот здесь доказательство того, что это Сирия и местные повстанцы. Я снял несколько минут, как они стреляли в сторону Израиля и сами…

Я решил не слушать бред и закончил за британцем.

— Попали в свои собственные дома?

Англичанин открыл рот, потом закрыл. Плечи его ссутулились, и он отвернулся. Сказать ему было нечего. Сложно отрицать факты и правду.