— Звал, отче?

— Звал, сынок. Ну-ка, примерь на себя. — И я протянул ему цепь.

Васятка — впрочем, какой он Васятка — парубок уже, стало быть — Василий, боярский сын, воткнул саблю острием в землю, принял от меня цепь и надел на шею.

— Ну, как?

— По-моему, замечательно.

Нас обступили боевые холопы.

— О, с обновкой тебя! — поздравил Федька- заноза.

— Цепочка хороша, прямо — боярин, — восхищались ратники.

От слов таких Василий заулыбался, расцвел.

— Спасибо, отче. Это за что же подарок такой?

— За прилежание в занятиях воинских. Думаю, в следующий поход новиком со мной пойдешь, пора приучаться к боярской службе.

— Давно пора, вон другие ребята уж сходили по разу, а ты меня все не берешь.

— Сеча — не детская забава, и вороги тебе в бою скидку на молодость да неопытность делать не будут. Срубят буйную головушку и все. Потому и не брал, что считал — не готов ты.

Вмешался Федька-заноза.

— Да он уже не хуже многих сабелькой владеет, из пищали стреляет, да и Демьян его из лука учит стрелы метко пускать. Думаю, он в бою не оплошает, коли не струсит.

Василий насупился:

— Это почему же я струшу?

Я похлопал его по плечу.

— Не обижайся. Трус человек или нет, можно сказать только после первого, а то и после второго боя. Федор уже давно со мной, делом доказал, что не трус, так же, как и другие ратники. Вот они все — не трусы, потому так говорить могут. Людей без страха не бывает, только один может ^в себе страх тот подавить, а другой — нет. А боятся перед боем все.

Василий кивнул и отошел в сторону. Ничего, молодо-зелено, побывает в первом бою — сразу многое поймет.

Я поднялся к себе — старинной золотой и серебряной утвари на столе уже не было. Лена с кухаркой перенесли всю драгоценную посуду вниз. Для простого боярина это слишком шикарно — два пуда золотой и серебряной утвари. Достойно княжеского стола, а не боярского.

Маленькую икону-складень с Георгием-Победоносцем я решил оставить себе и носить в походах.

Постепенно тяжкое впечатление от прочитанного в Книге судеб как-то само по себе растаяло, оставаясь где-то подспудно в глубине сознания.

В трудах и заботах пролетел месяц.

В один из дней, как всегда неожиданно, в ворота постучал гонец:

— К воеводе!

Дружинники оседлали мне и Федору коней, и мы помчались к поместному воеводе Плещееву.

— Вот! Познакомься! — едва ответив на мое приветствие, ударил кулаком по столу воевода. — Гонец от государя прибыл, крымчаки на Русь двинулись, Одоев осадили.

— Били и еще побьем!

— Я не только об этом! Гонец указ государев привез о твоем назначении воеводой сводного полка. Так что отныне ты с дружиной не с поместным вологодским ополчением пойдешь. Ждут тебя в Коломне, можешь выступать. Поздравляю с повышением! Ты что, не рад?

— А чему радоваться, боярин, коли ратников своих только в Коломне первый раз и увижу? Каковы они в бою, кто знает?

— Тут я тебе не советчик, — развел руками Плещеев. — С Богом!

Я выбежал из управы, вскочил на коня, и мы с Федором понеслись домой.

Едва въехав во двор дома, я объявил сбор в боевой поход.

Мои ратники были уже приучены собираться быстро, и через час, ушедший в основном на сбор и укладку в переметные сумы продуктов, собрались во дворе, готовые выступить в поход.

Я отвел Федора в сторонку и попросил приглядывать за сыном и оберегать его, по мере возможности, в бою.

— Не волнуйся, боярин, буду смотреть в оба.

— На тебя вся надежда.