— Не пойду, — Мурашиха решительно уперла руки в бока. — У меня зелье варится — только закипело, да к обеду клиента жду денежного! Опять же, воскресенье сегодня — куды мне ещё собираться?

— Убыток мы тебе компенсируем, — пообещал Витман. Достал из кошелька и показал Мурашихе красивую бумажную купюру. И тут же добавил к прянику кнут: — А будешь упрямиться — силой потащу, так и знай.

— Не сладишь, — фыркнула Мурашиха. — Меня молодухой-то — редкий богатырь с места сдвинуть мог. Куда уж тебе…

— Ах, не слажу? — прищурился Витман.

Шагнул к Мурашихе и обхватил её за широченные бока. Оторвал от пола и потащил к двери.

— Помогите, люди добрые, — пронзительно заверещала Мурашиха. — Грабют-убивают! Насиловают!!!

— Ори-ори, — пропыхтел Витман.

Дверь хибары он толкнул ногой, та распахнулась. Вокруг нас немедленно разлилось знакомое свечение — маскировка.

Сложно сказать, что видели за маскировкой возможные свидетели этой сцены и что они слышали. Мне же, наблюдающему картину в реальности, приходилось прилагать максимум усилий к тому, чтобы не заржать в голос.

Витман побагровел от натуги. Весила бабка Мурашиха, которой сидеть-то приходилось на двух стульях, навскидку центнера полтора.

Мне доводилось наблюдать начальника в деле, и я догадывался, что на физическую подготовку Витман не жалуется. Да к тому же, наверняка подключил магию. Но менее комично сцена от этого не выглядела. Пыхтящий от натуги Витман походил на жениха, волокущего к алтарю строптивую невесту.

— Люди добрые, помогите! — дрыгая толстыми ногами, обутыми в короткие, до щиколотки, валенки, надрывалась Мурашиха. — Насиловают!!!

— Ты слишком громко хвастаешься, — не сдержался я. — Смотри — уберём глушилку, конкурентки набегут. Фиг разгонишь.

— Тьфу, охальник! — возмутилась Мурашиха.

Дрыгнула ногой особенно резво, валенок со ступни соскочил и улетел в лужу.

— О-ой, горе мне, старой, — запричитала Мурашиха. — Что ж вы творите, ироды?! Последние-распоследние валеночки были! Зимой помру с холодо-ов!

Витман посмотрел на меня.

Я, с трудом удержавшись от усмешки, активировал цепь. Та обвилась вокруг валенка и выдернула его из лужи. Я попытался всучить насквозь промокшую, мгновенно начавшую вонять сырой шерстью драгоценность Мурашихе, но та сделала вид, что этого не заметила. Продолжила пронзительно причитать.

Так мы и шагали — впереди красный, злой Витман со стапятидесятикилограммовой Мурашихой на руках, позади я с мокрым валенком. Поймав хитрый взгляд Мурашихи, я заметил, как в нём сверкнуло торжество. И, не удержавшись, всё-таки расхохотался.

Молодец бабка, что и говорить! Это ж надо — сам начальник тайной канцелярии на руках носит, а его ближайший помощник валенки подаёт! Сомневаюсь, что хоть одна аристократка в Петербурге удостаивалась такой чести.

— В чём дело, Константин Александрович? — пропыхтел Витман.

Я вспомнил, что у него нет чувства юмора, и благоразумно промолчал. А Мурашиха, повернувшись ко мне, торжествующе подмигнула.

* * *

Глумилась бабка над Витманом всю дорогу до здания на Литейном. Но вот, когда оказалась в круглом кабинете и узнала, что от неё требуется, от веселья не осталось и следа.

Когда Мурашиха услышала имя Мишеля — вовсе помрачнела. Попеняла мне:

— Неужто дружков у тебя мало, злыдень? Пошто в этого мальчонку вцепился?

— А что не так с Мишелем? — напрягся я.