— А это у вас что за чертовщина?

Ну, точно. Вова же теперь, благодаря указу Его Величества, маг. Слабенький, но на такую ерунду, как увидеть астральную проекцию, способностей хватает.

— Это, Вова, схема, — проворчал я. — Внутреннее устройство великого князя.

Вова восхищенно поцокал языком.

— Ишь ты! Как в приличных мастерских, где новые автомобили обслуживают. Я бывал как-то, с отцом ещё. Видал. Там у них и схемы, и другое всякое… Ну, ничего. Скоро и я буду за новые машины браться. И схемами обзаведусь, и прочим, что понадобится. Как крот слепой, уже не буду тыкаться.

— Как крот? — задумчиво повторил я.

— Ну, — Вова, несмотря на внешнюю браваду, моего гнева всё же опасался. Поняв, что по башке ему не прилетит, заметно оживился. — У нас ведь нынче — как? Чтобы понять, в чём дело, разобрать надо да посмотреть. Примерно-то знаешь, конечно, что там внутри может навернуться. Да только ежели бы схема под рукой была — оно куда как проще…

— Подожди, — я поднял руку. Если Вова садился на любимого конька — внутреннее устройство машин, остановить его было непросто. — Что ты сказал, когда вошёл — повтори?

— Не помню, — удивился Вова. — А что я такого сказал?

— Вы упомянули чей-то хвост, — напомнила вежливая Клавдия.

Глава 20

Бедный мальчик

— А! Ну да, — кивнул Вова. — А что я — неправду, сказал, что ли? Как есть, вожжа под хвост. В мастерской у меня тогда — подумаешь, карта этому дурню попёрла! Делов-то: сдавай заново, да играй дальше. А лучше вовсе — в сторонку отойди, раз не твоя сегодня удача. В карты не везёт — повезёт в любви, известное дело. А он — ишь, бесится! И сегодня, на именинах — ну, подумаешь, девка хвостом крутанула. Это она, может, специально, для пущего интересу! Сама-то, может, спит и видит, чтобы потискали в уголочке. Строгость, может, только для виду напускает. Ты — не будь дурак, отвернись да обожди часок. Сделай вид, что девка эта тебе вовсе без надобности. Мигом прибежит, сама на шее повиснет… А он — на дыбы! У нас в бараке таким гонористым быстро рога обламывали. Ремнём, али ещё как. Вот, помню, папаша мой, царство ему небесное…

— Подожди с папашей, — поднял руку я. Сказал Клавдии: — Ты понимаешь, о чём он говорит?

— Смутно, — призналась та.

Покраснела, бедная, как рак. Видимо, Вовины откровения относительно нравов Чёрного города смутили до крайности.

— Вова сказал, что оба раза, когда мы наблюдали прорывы Тьмы, они начинались с того, что цесаревич злился, — сказал я. — Приходил в крайнюю степень раздражения…

— На ровном месте, — буркнул Вова.

— Неважно, — отмахнулся я. — Причина в данном случае — дело десятое. Теперь ты понимаешь, о чём я говорю? — я посмотрел на Клавдию.

— Кажется, — задумчиво проговорила та. — Ты хочешь сказать, что для прорыва Тьме требовалось, чтобы цесаревич разгневался?

— Ну, это было бы логично. Тьма — тёмная материя. А гнев, сам по себе — выброс тёмной энергии.

— А цесаревич ещё мал, — Клавдия посмотрела на Бориса. — Он вступил в самый нежный возраст из всех возможных. Да ещё так стремительно вступил! Вообразите только: провести все свои предыдущие пятнадцать лет в окружении врачей, с трудом вставая с постели — и вдруг в один момент избавиться от недуга! Да его организм сейчас просто с ума сходит.