Изменить размер шрифта - +
Всем и всегда. Но путали, путали слабодушно любовь и влечение, фрикцию полового акта и физиологию оргазма с разрывом аорты и бессмертием сумасшествия по имени любовь. И она тоже испугалась. Вот потому и вонзила нож.

Москва слезам не верит. Москва на истину проверит. Она приняла Оксану в себя, высветила изнутри, увидела пустоту и вот теперь вышвыривает навсегда. С вокзала все началось – вокзалом и кончается. Вот он, обрыв. Она отсюда не полетит, она свалится в черную пустоту.

«Вот и все, – снова повторила Оксана мысленно. – Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Прошла любовь, увяли помидоры, ботинки жмут, и нам не по пути. Любовь – морковь. Любовь не картошка, не выбросишь…»

Она стала представлять свой маленький городок, маленький дом, маленькую бабушку, маленького беспомощного сына, повеяло теплом. Но только каким-то затхлым. После Москвы там будет первое время трудно. Здесь живут – там подживают. Ничего, свыкнется снова. Она вытащит сына, она вылечит мать. Деньги у нее есть. Немного по московским меркам, но очень много по тамошним.

Оксана сняла пальто. Повесила на крючок. Через минуту поезд тронется.

Сняла туфли, села с ногами на диванчик, обняла колени. Скоро поедем.

Уже угомонились в коридоре люди с чемоданами и провожающие. Впрочем, провожающих, кажется, вовсе и не было. Да. Какая-то шишка едет в поезде.

Ну и хорошо – спокойнее так. Вот только проводнику морока.

Достала из сумки воду, выпила три глотка, поняла, что пить не хочет. Хочет плакать, но тоже не сильно. Все засохло внутри, но влага бессильна. Пока.

Нет, так сидеть неудобно. Спустила ноги, надела туфли. Да и холодно пока что в купе. Затопят, когда поезд тронется. Поэтому надела и пальто.

Над шторками видны были далекие дома, серое небо, шпиль гостиницы. Да, Москва ее потрепала, выжала и вышвырнула. Как же она ненавидит этот город.

Всегда его ненавидела. И улицы, и дома, и деревья, и людей.

Ну слава богу, все теперь позади. Теперь она едет домой. Она не видела сына уже почти год. И мамин голос по телефону такой уставший…

Нет, дверь проводник не закрыл. Он стоял еще на перроне, смотрел в сторону вокзала и как-то подобострастно улыбался.

Господи, хоть отвернулся бы на минуту. Она бы выскочила из вагона. Нет, теперь не получится.

Оксана уже хотела вернуться на свое место, как увидела того, кому улыбался проводник.

Виктор Андреевич Ларин, влекомый Черновым, бежал по перрону, и какая-то отчужденная улыбка блуждала на его лице.

Он даже не посмотрел на Оксану, он ее просто не увидел. Он вошел в соседний вагон. И в этот же момент поезд дернулся.

Теперь поздно, теперь все.

Оксана метнулась в купе, схватила со стола ключи и помчалась по проходу в другой конец вагона. Дверь не открывалась, а поезд уже набирал ход. Как она прыгнет? Она ведь расшибется. И никогда больше не сможет танцевать! Дверь распахнулась, холодный ветер налетел с шумом Москвы, ненавистной и чужой, Оксана прыгнула.

Даже не упала. Только пробежала еще по инерции несколько шагов.

«Вот теперь действительно все, – сказала она себе. – Вот теперь „на старт, внимание, марш!“. С левой ноги! Колени ровно, выворотка! Держись, столица!»

 

Что не забудешь ты меня…"

 

Человек с пакетом летел ей навстречу. Лицо бледное. Глаза белые. Он бежал за поездом, который увозил Ларина и Кантемирова. Он чуть не сшиб Оксану, на бегу выдернул из пакета странную игрушку – жених и невеста, сцепленные обручальным кольцом.

Он уцепился за поручень вагона и потянул кольцо вверх. Куклы зашипели, появился от них едкий дымок.

Сергей не верил в свою удачу. Их, тридцать два человека, отправили в Москву на все вокзалы и аэропорты, потому что знали – неизвестно откуда, но знали, – что сегодня Кантемиров будет уезжать в Чечню.

Быстрый переход