Изменить размер шрифта - +
И дали приказ – убить предателя народа.

Сергей почему-то знал, что это сделает именно он. Он в это верил и страшно этого хотел. Еще он знал, что наверняка умрет. Но все равно – до судорог, до сумасшествия хотел этого.

Он не был идейным сторонником свободной Ичкерии, он вообще ненавидел кавказцев, он и в свою украинскую националистическую организацию вступил только потому, что понял: если не будет убивать других, убьет себя. Он был в Чечне на прошлой войне. И действительно, жажда смерти приглушилась в нем. Но за эти мирные годы опять накопилась. И стало невыносимо.

В общем-то это был больной человек. Болезнь разъела его мозг и сердце.

Нет, это была не телесная болезнь – душевная. Название ей – гордыня.

– Стой! Стой, стрелять буду! – закричал Хоменко.

И схватился за кобуру.

Но сегодня у него не было табельного «Макарова». Он сегодня был выходной.

 

Скажи ты мне, что любишь меня…"

 

Она обдумала все, не поняла только смысла происходящего. Слишком резкой была перемена событий.

Хоменко пробежал мимо нее, даже чуть задел плечом, но не узнал, даже не заметил.

Он уже догонял бледного, уже схватился за него.

Сергей размахнулся, чтобы бросить игрушку в открытое окно вагона.

– Роман! – закричала Оксана. – Стой! Не надо!

Только теперь она поняла.

И первым было – Ларин, а вторым – Роман! Или наоборот? Нет, наоборот! Она уже не знала, что делает. Она и не думала над этим. Она догоняла поезд, скинув свои туфли на высоком каблуке. Она вцепилась в Романа Хоменко и потащила его назад. Но он ухитрился свалить с вагона Сергея, тот, зарычав идущим вразнос мотором, разжал руки, упал. И теперь все трое покатились по земле, разбивая в кровь руки, ноги, головы, но боли почувствовать не успели.

Беспощадное физическое действие пластиковой взрывчатки разнесло их тела на безобразные обрубки, обожгло испепеляющим огнем, умертвило…

 

Что любишь ты меня…"

 

В вагоне Кантемирова вылетели стекла и полыхнувшим огнем зажгло бок и крышу.

Пожар сразу же заглотил тамбур и половину купе.

В огне косились почерневшие люди. Кантемиров сидел на полу, щелкая пистолетом, дико озирался по сторонам. Еще не верил, что остался жив. Но как-то странно улыбался. В самом деле, он этого ждал. Он действительно этого хотел. Он всю жизнь играл со смертью и всегда выигрывал.

Ларин срывал со стен огнетушители и, встряхнув их, выпускал жидкую короткую пену в огонь.

Чернов лежал на полу, уставившись бессмысленными глазами в дым. У него был инфаркт.

Фаломеев влетел из соседнего вагона и парадным пиджаком накрыл горящего Вовчика.

Три фээсбэшника корчились в огне.

Пожарники примчались, когда Кантемирова можно было достать только через окно. Коридор пылал адской печью.

В пожаре сгорели заживо семь человек.

Фаломеев с ожогами был доставлен в клинику Склифосовского. Валентина приходила к нему поначалу каждый день. А потом через день, а потом не стала приходить. Может быть, одумалась. После больницы Фаломеев даже не стал ее искать. Поехал обратно в свою родную Нягань.

Чернова отвезли в реанимацию, через две недели он был уже на пенсии.

Ларина с обожженными руками отвезли домой. Он посидел возле гроба матери, послушал краем уха брата и жену. Попросил Ларису принести телефон.

Позвонил на вокзал. Позвал Бруневу.

– Лидия Ивановна, узнайте, пожалуйста, где жила Панчук… Ага… Спасибо.

На завтрашний поезд мне одно место забронируйте… Да.

И положил трубку.

– Витя, ты уезжаешь? – спросила жена.

– Я вернусь, – устало сказал Ларин.

Быстрый переход