Меч вознесся ввысь — ало-золотистая дуга в свете факелов.

— Подождите, — пискнул я, но клинок уже устремился вниз.

Ботольв глухо взревел, его огромное тело резко откинулось назад. Радослав, по-прежнему тянувший руки перед собой, завопил в ужасе, когда меч Скарпхеддина рассек ему запястье. Кисть одной руки была отсечена начисто, другая уцелела, но лишилась всех пальцев. И повсюду была кровь.

Радослав отшатнулся наконец, а Ботольв вырос над ним, в точности как Имир, кисть левой руки Радослава еще цеплялась за его косу жутким украшением. Он примерился — и швырнул толстого Скарпхеддина в Торхаллу, а та врезалась в Свалу и Козленка.

Кто-то прохрипел: «Один!» — и исчез в сумраке, а побратимы схватились за оружие. Брат Иоанн кричал: «Фрам! Фрам! Люди Бранда! Льот!»

Я подхватил свой клинок и кинулся к Свале, чтобы освободить Козленка. Ботольв, с ревом махавший кулаками, пропал среди людей Скарпхеддина. Коротышка Элдгрим прыгнул за ним, и Квасир от него не отстал. Финн же метнулся к Торхалле, которая с визгом уворачивалась, ее плащ казался черными крыльями. Она плевалась и визжала на Финна: «Тупой, тупой!»

Всем известно, что ведьмы способны затупить оружие своим дурным взглядом, но Финн все же замахнулся мечом — и выбранился, когда Годи отскочил от кошачьих шкурок. Торхалла довольно захихикала, а Финн, суровый, как грозовая туча, швырнул римский костыль — и угодил ей точно между глаз. Позже он признался: чувство было такое, будто всадил нож в старое птичье гнездо.

Чья-то фигура возникла передо мной, яркий свет отразился от кольчуги и лезвия меча, и я пригнулся и ударил противника по ногам. Его колени подломились, как сухие ветки, и он с воплем упал, а я шмыгнул мимо, туда, где Сигват вырывал Козленка у истошно голосившей Свалы.

Она была вся в крови, жалобно скулила, прикрывая изодранное лицо. Под ногами валялись выдранные перья, но ворон Сигвата не унимался и все норовил выклевать ей глаза. Наконец она изловчилась схватить птицу и свернуть ей шею, но при этом отпустила Козленка.

Я оттащил мальчишку в сторону, и он вцепился в меня, уставился в лицо сухими глазами.

— Я не боялся, Торговец, — прошептал он; а вот в голосе звенели слезы. — Со мной был твой амулет, поэтому я не боялся.

Я повлек его дальше, плюхнулся наземь у основания статуи и затаился, покуда пещера полнилась криками, судорожными вздохами, воем и ревом, лязгом и дребезгом, этими привычными звуками рукопашной.

Люди сыпали проклятиями, шатались, поскальзывались в крови и снова бросались друг на друга. На стенах, словно безумные, плясали тени, мерцали факелы. Сигват опустился на колени рядом, будто вокруг никого не было, и осторожно поднял птичье тельце, собрал все ошметки окровавленной плоти и каждое перо. А Свала лежала, закрывая лицо руками, — меж пальцами сочилась кровь, — подергивалась и стонала.

Ворон. Он каркал «Один», потому что Сигват его научил, как съязвил Квасир, когда мы впервые это услышали? А еще он научил птицу убивать, или это уже промысел Одноглазого? В этой пещере столько ворожбы, столько силы сейд, что даже ворон Сигвата мнился наименьшей ее частью.

Схватка длилась недолго, хотя казалось, что она никак не закончится. Последний из дренга Скарпхеддина уронил оружие, когда увидел Бранда, в великолепной кольчуге и с глазами, студеными, как лед. Сам Скарпхеддин, изрядно отмутузенный Ботольвом, не мог ни стоять, ни говорить, ему переломали ребра и свернули челюсть.

Ботольв сидел, тяжело дыша, и хмуро оглядывал добрый десяток порезов на груди. Прочие тоже осматривались. Как ни удивительно, обошлось без увечий — так, несколько синяков и царапин.