Их лица вытянулись.

Я было решил, что именно этих двоих Косоглазый втянул в свою затею, однако, если и так, вряд ли он рассказал многое о своих намерениях; во всяком случае, эти его откровения стали для них неожиданностью. И теперь они услышали, как трещит лед под их ногами.

— Это означает, что он и те, с кем он говорил, нарушили клятву, — сказал я, и взгляды всех побратимов копьями вонзились в эту парочку.

Я пожал плечами.

— Если у него есть родичи, недовольные таким исходом, я предпочту рассудить это дело здесь и сейчас, но у нас нет ни законоговорителя, ни положенных дней до суда, ни самого суда. В общем, все равно выходит самосуд. Однако, если вы не против привлечь Сигвата, мы решим все раз и навсегда сегодня ночью.

Пойманные в ловушку, они лишь кивнули, ибо Сигват, как все согласились позже, был отменным выбором, и не просто потому, что слыл колдуном, владеющим силой вельвы, но и потому, что был обречен, а значит, ему ни к чему, как говорят, вострить новые топоры.

Я все это продумал и мысленно похвалил себя за хитроумие. Но еще говорят: если хочешь услышать, как смеются боги, поделись с ними своими замыслами.

— Превратив себя в ничтожество, убив жреца Белого Бога и нарушив клятву Одину, — нараспев произнес Сигват, — Косоглазый стоит не больше нового тралла. Я налагаю за его смерть виру в дюжину унций серебра.

Дюжина унций — вес гривны ярла. Я спросил себя, не тайный ли это умысел, но лица побратимов злорадства не показывали.

Цена оказалась даже лучше, чем я надеялся, ибо Клегги и Хрольв прекрасно понимали, что для них будет означать упорство, — в глазах других они предстанут заговорщиками. Сам я понятия не имел, так это или нет, но если вира позволит покончить с разладом в Братстве, лично я буду счастлив. Таким образом, думалось мне, мы расстанемся если и не как друзья, то, по крайней мере, не как враги.

— Все сказано, — прибавил Сигват. — И виру теперь должны утвердить боги, а потому следует принести жертву Одину. Орм — наш годи. Пусть он пожертвует мула, что вполне может сойти за доброго коня в этой земле.

Я закусил губу, ведь мул нам еще пригодится; но потом кивнул. Клегги и Хрольв тоже закивали.

— И тогда мы сможем поклясться заново, — бодро подытожил Сигват, — если Орм прав и Косоглазый соблазнил других обмануть Одина.

Тут я увидел улыбки на лицах Коротышки Элдгрима, Финна и Квасира — и вдруг догадался, для чего вырыта длинная яма и что там будут готовить.

Они сговорились между собой, и сделано все было хитро, не спорю. Как позже признался Финн, смиренный, как овечка, я бы сам так поступил, не терзай меня скорбь по брату Иоанну. Его слова заставили устыдиться, ибо отвлекала меня не скорбь — нет, радостные мысли о том, что клятва наконец нарушена и теперь я свободен от всех.

Оставалось лишь сидеть и улыбаться, покуда Финн подмигивал и довольно потирал руки.

Мула привели, и я, как годи, произнес необходимые слова, обрекающие животное богам. Монахи было возмутились и стали требовать, чтобы мы ушли отсюда, но обнаженные клинки и свирепые гримасы обратили их в бегство. Финн отсек мулу голову ровно, будто срезал колос со стебля, и, в кроваво-красных отблесках костра, под запах свежей крови, мы хором прочитали клятву Одину.

— Клянемся быть братьями друг другу, костями, кровью и железом. На Гунгнире, копье Одина, мы клянемся, и да проклянет он нас во всех Девяти мирах и за их пределами, если мы нарушим клятву.

Каждое слово будто загоняло мне в сердце большой римский костыль.

Хедин Шкуродер освежевал тушу, а Финн начал ее жарить, покуда остальные, скопом и поодиночке, отправились в церковь.