Хедин Шкуродер освежевал тушу, а Финн начал ее жарить, покуда остальные, скопом и поодиночке, отправились в церковь. Факелы бросали сполохи на крошечные разноцветные плитки на полу, складывавшиеся в изображение какого-то мужчины в длинном одеянии, с крыльями и с огненным мечом в руках; его голову окружало золотистое сияние. Я мимоходом подивился красоте и искусности картины.

Мы позволили Дудону произнести христианскую молитву. Тело брата Иоанна лежало на каменном столе, обернутое льняным полотном, так что оно мнилось этаким мешком со свечами в голове и в ногах. В конце молитвы, когда Дудон начертал в воздухе крест и сказал: «Pax vobiscum», — послышались рыдания; я обернулся и увидел, как Козленок вытирает слезы мокрым рукавом.

— Он сейчас на небесах, — выдавил мальчишка. Надеюсь, что так, но именно последние слова отходной молитвы словно придавили меня к земле. Почему-то мысль о том, что я больше не услышу, как брат Иоанн говорит на латыни, окончательно сделала его мертвым для меня. Ботольв положил свою громадную ручищу на плечо мальчику, потом удивительно заботливо погладил Козленка по волосам.

Все это и бремя рунных змей — и той, что висела на шее, и другой, на треклятом мече, — сдавливали горло, а потому я давился единственным кусочком жареного мула и дивился побратимам, которые тоже почти не ели; все же смерть брата Иоанна затронула нас сильнее, чем мы отваживались признаться.

В конце концов мы передали жареное мясо монахам, и те мигом забыли о поджатых губах и обвинениях в «поганом язычестве», столь обильно потекла у них слюна, — еще бы, месяцами питаться одними овощами. Они долго спорили, считать мула лошадью или нет, и манящий запах заставил признать, что нет, после чего они накинулись на еду, как мухи на дерьмо.

Квасир сохранил голову мула, и вдвоем с Коротышкой Элдгримом, который умел резать руны, они ночь напролет вырезали вереницы знаков на древке копья, от навершия к торцу, в неверном свете догорающего костра. Я обеспокоенно наблюдал за ними, пока мои веки не смежились от усталости.

В черной, как уголь, земле, рассеченной лентой воды чернее старого железа, черной, как белый свет для слепца, я увидел, как пыль кружится вихрем, подобно джинну с вороньими перьями, бешено и беззвучно. Я стоял там, а река текла мимо, не издавая ни звука, а на другом ее берегу собирались темные фигуры с бледными лицами. Все мертвецы, каких я знал.

Эйвинд и Эйнар, Скапти Полутролль, до сих пор с копьем во рту. Колченог — тут я ощутил укол в сердце, ведь никто из нас на самом деле не видел, как он умер, а его, верно, повалили, затоптали и зарубили.

На моем берегу возник Косоглазый, забрался в лодку, которая появилась из ниоткуда. Поглядел на меня, склонив голову набок, и я различил громадный лиловый синяк у него на шее. Я сообразил — уж не знаю как, — что он просунул голову между прутьями клетки и сломал себе шею.

— Было больно? — спросил я.

— Будет больнее, — ответил он, садясь в лодку, и та поплыла прочь, обдав мое лицо брызгами, ослепив меня, будто слезами, так что я уже не различал толком другой берег и не мог бы поклясться, что видел, как кто-то выпрыгнул впереди толпы мертвецов.

Бледное лицо, бледная кожа, бледные волосы. И никакого рунного меча.

Я проснулся и увидел над собой Козленка и Ботольва. У мальчишки еще капало с той ладони, какой он плеснул на меня водой.

— Тебе снился Старкад, — утвердительно сказал Ботольв. — Уж лучше он, чем та ведьма Хильд.

Я кое-как поднялся, ощущая, как остывает пот на теле. Ятра Одина, и откуда всем ведомы мои сны? Они что, отражаются над моей головой, как лица в озере?

— Это было бы любопытно, — усмехнулся Квасир, когда я поделился с ним, — но на самом деле все проще: спи молча.