Выскочили из распахнутых настежь дверей, пробежали мимо баррикады снаружи. БМП. Круз, холодея, вскарабкался на башню БМП, дернул люк, свалился внутрь. Шлепнулся на сиденье, потянул, нажал, повернул. Моточудище взрыкнуло.

— Быстро! — закричал Дан, вваливаясь в башню.

Когда проскочили через мост из провалившихся авто, когда оставили за спиной автостену от дома до дома и покатились по гладкому пустому шоссе, Круз спросил наконец:

— А в чем дело?

— Элои, — ответил Дан. — Элои и морлоки.

— Жрут по ночам?

— Они даже и не представляют, — сказал Дан, не слушая. — Живут, суетятся, гордятся собой… а прямо под ними… шайсе! Они рабы, представляешь? Кучка рабов, делающих солдат из тех, кто попадает под счастье. Материал им поставляют снизу. А они держат поверхность против банд-соперников. Хранители культуры, майн гот! И никто, никто ведь не задает никаких вопросов! Уму непостижимо. Ходят, молятся на селектор, понимаешь, на примитивнейший, скрипучий селектор! Этикетки на пробирках переклеивают… майн гот, ну ведь хуже папуасов, которые самолеты из бамбука… невероятно, невероятно… Где оно, так, тут нету… где… — Дан зашарил по карманам.

Круз вытянул тубу.

— Спасибо, — пробормотал Дан, вытряхнул на ладонь таблетки.

Откинулся, вздохнул.

— А штаммы? — спросил Круз осторожно.

— Штаммы? — Дан скривился. — Среди них уже лег десять ни единого нормального биолога нету… какие штаммы? Плесень на стекляшках с этикетками, вот и все штаммы. Культуртрегеры, скажите на милость. Те, снизу, считают их разновидностью поросят. Свиньи неплохо под землей живут.

— Так хоть что полезное от них есть?

— Полезное? Полезное тут было. Те самые сорок килотонн. На этот город четыреста нужно, выжечь все к черту: и подземелья эти, и уродов… все!

— Понял, — сказал на это Круз, а помолчав, добавил: — Так что сейчас?

— Ничего! — отрезал Дан.

Больше он не сказал ничего до самого березового, полуразваленного пригорода, где ждали щенки и Захар. А там сомнения Круза разрешились способом удивительным и неожиданным.

Круз сперва внимания не обратил. Вместе с Последышем вытащили Дана. Тот посерел лицом, обмяк. Уложили в теньке, на крыльце полуразвалившемся. Прибежал Хук, лизал лицо. Заскулил, лег рядом.

Круз, выругавшись про себя, пошел за дом — и услышал незнакомые голоса. На пустыре, рядом с танком, стоял потрепанный, измызганный уазик, и сидели подле него двое парней лет по тридцать, будто вынырнувших из прошлого, в которое Круз уже перестал верить. В тельняшках, засолидоленных брезентовых штанах, в кепках — грязных, истасканных сельмаговских кепках из невообразимых времен пролетариев на плакатах и тринадцатой зарплаты. Парни курили, с наслаждением выпуская кольца, клубы и струи невероятно вонючего дыма.

Перед парнями стоял Захар — раскраснелся, кулачонки стиснул. Ни дать ни взять — оголтелый воробьенок.

— Волки! — крикнул Захар.

— Етить твою! — Один из пришлых, с тусклым якорем на бицепсе, сплюнул. — Вот упертый! Собаки это. Понятное дело, волчья собака. Одичились. Сучка небось с волком того. Для наших лаек это дело обычное. Ты пойми, паря: хоть волк волком с виду, нутро собачье. И окрас не так совсем.

— Сейчас они вам кишки пощупают, вот тогда и поймете, волки или нет! — пообещал Захар.

— Что за шум? — спросил Круз, подходя.