— Ты меня ненавидишь, да?

— Спи, — посоветовал Круз и закрыл глаза.

А проснувшись, увидел бессмысленную, безмятежную улыбку на ее лице.

Круз не стал давать ей налоксон. Через неделю, когда добрались до восточного побережья, она тихо умерла, не переставая улыбаться.

Круз прожил в маленьком приморском городке Мэйна до весны. Прикормил двух кошек. Нашел на маяке коротковолновую станцию, попытался наладить. И вот тогда одиночество, как серые волны за окном, захлестнуло с головой.

Круза когда-то учили работать в эфире. Шарить по диапазонам, выхватывать из клокочущего варева сигналов, слов и треска знакомый далекий голос. Эфир был как супермаркет при распродаже: толкотня, гам, неразбериха, сумятица. Только тренированный слух различал нужное. А когда накрывало окном и, отражаясь от ионосферы, летели на антенну голоса чуть не с другого полушария — эфир клокотал. Позывные, сигналы аэропортов, чьи-то шифровки, голоса диссидентов всех мастей и народов, радиопираты, ликующие очкарики из Омска, ооновцы из Афганистана, налаживающие выборы по кишлакам, — тысячи, десятки тысяч голосов.

А сейчас — пусто. Равномерный, тоскливый треск.

Просидев полночи в наушниках, Круз вынул из кобуры кольт, уложил на стол. Посмотрел на серый океан, на низкий город, занесенный серым липким снегом. Затем взял кольт. Из дула чуть тянуло кисловатой, едкой пороховой вонью. Усмехнулся себе — ну лентяй. Не вычистил как следует. И решил посидеть еще полночи. Куда, в самом деле, торопиться?

В пятом часу утра сквозь треск прорвались звуки «Кукарачи», и бодрый голос объявил: «Говорит Пунто-Аренас. Я — Джон Лозада! Всем, кто меня слышит, — я живой! Слышите, амигос, — я живой!»

Три недели Круз ел и спал, не вылезая из кресла. Трижды говорил с неунывающим Джоном, у которого имелось семь жен и один губернатор. Поймал Науру, Новую Гвинею и султанат Бруней. А потом — Ниццу. Ницца выходила каждые сутки с четырех до пяти утра. Упрямый женский голос твердил, будто бился о стену: «Всем, всем, всем! Говорит Ницца! Говорит Европейский центр выживания! Все, кто меня слышит, — вас ждут здесь! Говорит Ницца!»

Еще три недели Круз чинил яхту — ладную десятитонную посудину изрядной парусности с двумя дизельными движками. А третьего апреля, загрузив еду, ящик патронов и кошку, отплыл на запад.

3

Какое здесь низкое небо. Блеклое, промытое до пустоты. Звук уходит в него, как в вату.

Справа снова: бу-бу-бу. Болваны, не тратили бы крупнокалиберные. Елки ими косят, что ли? Глянул — щенки уже все в лесу. Молодцы, Дана сторожите. На здешних надежды мало. Они за свою верховную бабу костьми лягут, а вот за нас — как же, разгонятся.

Бу-бу-бу. Вот же дятлы! Те, с другой стороны, себя зря светить не будут. Я б на их месте в двух местах заминировал, чтобы подкрепление не подкатило и никто расстреливать не мешал. Впрочем, оно и так хорошо получилось.

Мать твою! Круз осторожно поднял руку и, мгновенно двинув, ухватил двумя пальцами крупного слепня. Раздавил.

Сволочи. На кровь летят. А солнце печет. Над всеми залегшими у насыпи — черные облачка. Ах ты, до крови ж прокусил!

Круз хлюпнул себя по лицу — и эхом хлопнуло вдали, и тяжко загудел пробитый рельс, будто застонал.

Выцелили, гады. Если б бегать нормально мог, еще б можно было рискнуть, в лес. А так — шансов нет. Пока доковыляешь — решето сделают. Хорошо, что вообще из вагона выбрался.