— Что есть, то есть, этого не отнять, — кивнул Лебедев и серьезно посмотрел на Воловцова: — Работай, следователь… 

Глава 5. Милосердная, или Кандальный этап

В этапную партию арестантов сбивали в Таганской пересыльной тюрьме. Каждые две недели выходила из ворот Таганки под главенством конвойного офицера и команды солдат партия арестантов. Впереди шли каторжане в кандалах, посередке — переселенцы, скованные по рукам цепью по четверо, зато без ножных оков, за ними — женщины, тоже скованные по рукам, а в самом конце — длиннющий обоз с больными и женами с детьми, что следуют за своими мужьями да отцами на сибирское поселение. По бокам, спереди и сзади колонны следовали конвойные солдаты, хмурые, как и сами арестанты: чай, тоже на каторгу идут, только колодники — за дело, а солдаты — по службе… Таковой порядок установлен был еще со времен Александра Благословенного и с той поры являлся неизменным и обязательным, как восход солнца…

Партию колодников тотчас окружала толпа зевак, и бывалые из арестантов зачинали милосердную старинную песню, от которой не у одних баб да стариков, что стояли в толпе, наворачивались слезы…

Милосердны наши ба-атюшки-и,

Не забудьте нас нево-ольнико-ов,

Заключенных, Христа ра-ади!..

Нет более тоскливой песни на Руси, где от сумы да тюрьмы зарекаться не положено и не след, ибо незнамо, как все может обернуться. Эта песня выстрадана в сердцах арестантов, и отзывается она в любом русском сердце, не очерствевшем и всепонимающем, что такая беда может приключиться со всяким, в том числе и с ним…

Кандалы бренчат в такт песне. Нарочно или нет — поди, догадайся. Но, кажется, все же нарочно, поскольку колодники шли по улицам Москвы медленно, едва волоча ноги. Так получалось жалостливее…

Пропитайте, наши ба-атюшки-и,

Пропитайте нас, бедных заключе-онных.

Сожалейтеся, наши ба-атюшки-и,

Сожалейтеся, наши ма-атушки-и,

Заключенных, Христа ра-ади!

Тихо в толпе, что провожала арестантов в долгий путь в не одну тысячу верст. Летом — по жаре, весной — по слякоти, осенью — по грязи, зимой — по холоду. И все в кандалах да в рваной одежке… А коли опосля пароходом арестантиков повезут, скажем, на славный остров Сахалин, так по долготе времени все равно так же получится. Конечно, можно было везти их в Сибирь и по «железке», да с какого, спрашивается, рожна такая честь? Может, еще еропланами их до Нерчинских рудников доставлять, чтоб быстро и с комфортом? Нет уж, пусть топают да мучаются…

Так думали власти. Но иначе думал простой люд, что шел за колодниками по Москве…

Мы сидим во нево-олюшке-е,

Во неволюшке в тюрьмах ка-аменны-ых,

За решетками за желе-езными-и,

За дверями за дубо-овыми,

За замками за висячи-ими.

Распростились мы с отцом, с ма-атерью,

Со всем родом свои-пле-емене-ем…

Им подавали всегда, так уж было заведено. Кто — обильное, кто — посильное, выкроенное из запасов на черный день, а то и вовсе схороненное на саван да ладан. Какая-то девица в сарафане, юркнув меж двух солдатиков, также понуро бредших вместе с арестантской партией, сунула прямо в ладонь Жорке Полянскому серебряный полтинник. Еще одна, постарше, верно, купчиха, смешно просеменив на ботиночках с каблучками, протянула ему целый червонец.

— Любят тебя бабы, паря, — хмыкнул идущий рядом мужик с седыми кустистыми бровями и задубелым лицом в глубоких морщинах. — Не пропадешь, стало быть, на этапе…

Полянский хмуро посмотрел на говорившего, отвечать не пожелал.

— Зря ты так, паря, — сказал колодник тоном человека, повидавшего жизнь.