Главный недостаток такого оружия, на мой взгляд, состоит в том, что при ударе кремня сбивается прицел. Однако Александр Сергеевич Пушкин, как говорили его друзья, попадал в игральную карту с двадцати шагов, а герой его рассказа «Выстрел» - в муху на стене.

    Я поинтересовался у Ивана, возможна ли такая снайперская стрельба на самом деле. По его словам выходило, что такие мастера не большая редкость среди дворян, ежедневно тренирующихся в тирах.

    Для собственной безопасности мне следовало получить хоть некоторый навык меткой стрельбы, чтобы не быть подстреленным подосланным бретером. Как не хотелось опробовать новые игрушки, у меня хватило благоразумия отложить стрельбу до более подходящего времени. Алю оружие, как и можно было предположить, не заинтересовало, тем более, что мой сюртук и ее платье были готовы к последней примерке.

    Портной принес наше новое одеяние. Мне оно опять не понравилось. Однако я уже исчерпал свои претензии к Фролу Исаевичу и не понимал, что еще нужно изменить в покрое, чтобы платье сидело по-человечески.

    Скорее всего, дело было в каких-то мелочах, которые может заметить только профессионал. Тут таковых, увы, не наблюдалось. К тому же, мне надоело пререкаться с портным, и я согласился на этот последний вариант.

    Котомкина мое снисходительное отношение к его творению, кажется, обидело. Он явно ожидал, как минимум, восхищенных возгласов.

    После ужина в предвкушении ночных радостей мы с Алей болтали о всяких разностях, начиная постепенно заводиться. Однако, вместо приятного возбуждения я почувствовал, что меня начинает знобить, и во рту появился металлический привкус.

    Я выпил кружку клюквенного морса и набросил на плечи Алин теплый платок. Легче не стало. Постепенно озноб усилился, и сильно заболела голова. Я прилег и накрылся одеялом.

    Через полчаса меня уже трясло. Началось головокружение, и на глаза навалилась тяжесть. Я проверил пульс. Вместо обычных 65–70 ударов он участился до 130, причем с аритмией. Я несколько раз чуть не потерял сознание.

    Аля испугалась и начала суетиться, не зная, чем мне помочь. Я попросил ее подать аптечку и из ничтожного остатка лекарств выбрал таблетку анальгина. Голове стало легче, но общее состояние не улучшилось.

    Симптомы были похожи на грипп, но до появления этого вируса было еще около ста лет. Я велел Але сделать себе матерчатую повязку и уйти ночевать на хозяйскую половину. Она заупрямилась, а у меня не было сил с ней спорить.

    Весть о моей болезни разнеслась по дому, и вскоре явился Иван. Он внимательно посмотрел на меня и заявил совершенно безапелляционно, что меня сглазили.

    Во всякие сглазы и порчи я никогда не верил, и к его словам отнесся скептически. Однако, Алю и хозяйку они встревожили. Они удалились на «военный совет» и выработали стратегию и тактику моего лечения. Я так плохо себя чувствовал, что не мог противодействовать их инициативам, просто молча трясся под одеялом.

    Присланная хозяйкой прислуга принесла святой пасхальной воды, которую Дуня стала переливать из склянки в склянку через дверную ручку. Потом мои целители совсем разошлись и начали выделывать какие-то пируэты с иконами и окроплением углов святой водой.

    Я начал проваливаться в беспамятство и мог наблюдать за их действиями, лишь когда ненадолго приходил в себя. В конце концов я провалился в черный беспамятный сон. Очнулся я поздним утром, когда солнце было уже высоко. Аля сидела рядом со мной на лавке, подперев щеку кулачком, и дремала.

    Я сел на постели. Все белье на мне было совершенно мокрое, тело ватное, но никаких других признаков болезни не ощущалось.