Иван Иванович, не сумев ни подготовиться, ни сгруппироваться, плашмя пал в черное, жидкое месиво. За моей спиной стоял Иван со своей дубиной, и завидовские лакеи не осмелились вмешаться, чтобы помочь своему шефу. По раннему часу народа на улице не было, так что интересное зрелище увидели только участники драки и домочадцы портного. Восторг зрителей и мой успех были полными.

    Вошин, вымазанный грязью с головы до ног, вскочил было на ноги, но поскользнулся и опять, теперь уже спиной, свалился в лужу. Портновская компания и подоспевшие на шум соседи насладились новой фазой развлечения. Оставив публику наслаждаться зрелищем чужого унижения, мы с Иваном вернулись в усадьбу и притворили за собой ворота.

    Через несколько минут незваные гости покинули наши негостеприимные Палестины. На улице раздались крики, свист, улюлюканье, потом топот копыт и роскошная карета укатила восвояси. Взволнованные зрители разошлись по своим делам, и все приняло обычный сонный вид.

    Я вернулся в дом. Мой бойцовский запал уже прошел, и я задумался о странном поведении завидовского управляющего. Вел он себя слишком нагло и нелогично, чтобы в этом не было скрытого смысла.

    Участие во всем случившемся Трегубова можно было исключить. Вошин или выполнял «социальный заказ» моих неведомых недоброжелателей, или его действия были вызваны какими-то причинами или комплексами, известными ему одному.

    В нашей комнате собрались близкие Котомкина, Иван и Аля, ожидая объяснения случившемуся. Пришлось коротко рассказать о лечении Трегубова, миске с полбой и плате мелким серебром. К моему удивлению, слушатели рассказ восприняли без эмоций.

    -  Ошибочка, знать, у них вышла, ваше благородие, - посмеиваясь, говорил Котомкин, - они, видать, приняли тебя за нашего брата, вот и покуражились. И то, сказать, живешь у портного, полукафтанье у тебя недошитое…

    Я хотел сказать все, что думаю, про его «полукафтанье», но потом раздумал.

    -  Теперича, - между тем продолжал портной, - они поедут на тебя жалиться, а как узнают, что ты из благородных, и тебе никто не указ, захочут тебя на бой вызвать, удовольствие, то бишь, удовлетворение получить. Ан как им скажут, что ты за один ден двух офицеров поранил, испужаются и приедут мириться.

    -  Ладно, - сказал я, - Бог ему судья. Если и вправду приедет, в дом не пускайте. Гоните в шею под мою ответственность.

    Иван и Котомкины ушли, и мы остались с Алей вдвоем.

    -  Ай, стыд-то какой, - огорченно сказала она. - Как же ты при людях, как есть голый… Здесь же есть и которые женского звания, и все на тебя глаза пялили. Знал бы, что про тебя девки думали…

    Такое узнать любопытно каждому мужчине, но выяснять подробности я не рискнул.

    -  Зачем вы вместе с мужиками в баню ходите, если такие стыдливые? - попрекнул я свою скромницу, меняя опасную тему разговора.

    -  Так то другое. Ходят по неволе или по семейственности.

    -  Какая неволя, в общих банях все в одном предбаннике раздеваются, а потом в одной парной парятся.

    -  Так то баня, в ней моются, а на миру голым ходить - стыд и срам.

    Такая логика меня не очень убедила, но я не стал спорить.

    -  Ты лучше скажи, очень испугалась, когда этот придурок в комнату ворвался?

    -  А то! Я думаю, что у нас с ним будут еще промблемы!

    -  Что будет? - переспросил я, вытаращив на Алевтину глаза.

    -  Промблемы, говорю, будут, - повторила Аля, - очень он тебя ненавидит за то, что ты его барина вылечил.