– Ты мог бы установить здесь мир и порядок, – сообщил он.

Как будто Тир и так об этом не знал.

– Если бы вы отдали соответствующие распоряжения, – ответил он нейтрально.

В то, что Эрик решится наконец использовать его возможности в полном объеме, не верилось. И правильно не верилось.

– Станешь наместником? – поинтересовался его величество.

– Нет.

В самом деле. Достаточно того, что в наместники – ладно, ладно, в короли, но в данном случае невелика разница – попал фон Ольтан.

– Фон Ольтаном ты будешь попрекать меня до конца моих дней, – терпеливо вздохнул Эрик. – Неужели самому не хочется расти, а, Суслик?

– Я расту.

Он мог бы установить в Миатьерре мир и порядок, мог сделать это гораздо меньшей кровью, чем люди. Но он хотел услышать от своего хозяина, что тот готов воспользоваться всеми его способностями. Потому что иначе отношение к нему Эрика могло стать… слишком сложным. Тир не хотел бы, чтоб между ним и теми, с кем он летает в одном небе, появились неясности, недоговоренности и двусмысленности. Достаточно того, что Шаграт на земле старается держаться от него подальше. Не любит он демонов, боится перемен, которые происходят с легатом. Только, в отличие от Клендерта, не стремится от легата отделаться. В небе по‑прежнему доверяет полностью, по‑прежнему только Тира и Эрика признает командирами. А вот на земле обходит стороной.

Это непросто, учитывая, что Шаграта просто‑таки завораживает Гуго.

Как бы там ни было, Миатьерру Тир предоставил самой себе и Эрику Вальденскому.

Гораздо легче Вальдену удалось усмирить эстремадцев, ошеломленных прошедшими по их стране грозовыми фронтами. Сначала – Эльрик де Фокс, потом – Ворон Альбийский, теперь – Эрик Вальденский. Три правителя если не самых могущественных в Саэти, то уж точно самых одиозных.

Было от чего прийти в замешательство.

– Алекс – это то, что нужно, – рассудил Падре, когда перестал удивляться поразительной генеалогии фон Ольтана. – Ворон бесится, конечно, зато Лонгвиец никакого худа Эстремаде не учинит. И Ворона, если вдруг что, придержит. Он может.

Роль личности барона де Лонгви в мировой политике никто из старогвардейцев оспаривать не стал. Риттер и Мал верили в могущество Лонгвийца безоговорочно, Шаграт и Тир сомневались – каждый по своим соображениям, – но не хотели развеивать иллюзии Падре. А Эрик, когда его прямо спросили, рассчитывает ли он на поддержку деда, ответил, что не рассчитывал никогда и не собирается рассчитывать впредь.

Эрик не сказал, что ждет того дня, когда Лонгвиец сам попросит его о поддержке. Нет, не сказал. И Тир не знал, не было ли ощущение недосказанности всего лишь шуткой его разыгравшегося воображения.

В этой семье установились странные взаимоотношения. Да и слово «семья» было здесь неприменимо. Семьей Эрика была Хильда. Что считал семьей Лонгвиец – и знал ли он вообще это слово – оставалось загадкой.

А своего сына Эрик назвал Эльриком.

Хильда хотела, чтоб первенца окрестили, и его окрестили.

Это сделал отец Грэй.

Эрик хотел представить сына Тарсе, и его представили Тарсе.

Это сделал Эльрик де Фокс.

Сложно все.

Сейчас Эрик жил в Миатьерре, и Хильда была с ним, и Эльрик‑младший. Туда же, во дворец, принадлежавший когда‑то герцогам Миатьерры, Хильда позвала погостить Гуго фон Рауба.

Да уж… все очень сложно.

Катрин осталась в Рогере. Старая Гвардия надолго задержалась в Миатьерре. Хильда умудрилась подружиться с Гуго. И, несмотря на то, что была христианкой, ничего не имела против многочисленных духов, следовавших за Гуго всегда и везде. Язычники, которых в свите Эрика было большинство, считали, что эти духи приносят удачу.