– Привет, Баяза… А из соседних лавок уже выбегают люди, и все горячее становятся приветствия. И вот он уже окружен толпой. И все приятели его врага, это ясно. И все наперебой орут:

– Слава тебе Господи, цел и невредим…

– Радость-то какая!

– Я же говорил – в День революции выпустят. Он испытующе оглядел их узкими рыжими глазами.

– Премного благодарен… Баяза хлопнул его по плечу.

– Пошли выпьем шербету!

– Потом, на обратном пути… Голос его был спокоен.

– На обратном пути? Один из толпы, задрав голову и глядя на окно третьего этажа, заорал:

– Эй, Илеш!.. Слышишь, Илеш?.. Спустись-ка поздравить Саида Махрана…

Мог бы и не предупреждать, вонючка. Ведь не ночью же я пришел. И знал, что вы меня ждали.

– Так, говоришь, на обратном пути? – снова спросил Баяза.

– Да, кое-какие старые счеты… Баяза нахмурился.

– Это с кем же?

– Ты, может, забыл, что я все-таки отец и что у Илеша моя дочь?

– Верно, но на то есть закон. Он вас и рассудит.

– Лучше договориться по-доброму,– сказал другой. А третий примирительно добавил:

– Как-никак ты ведь только из тюрьмы… Послушался бы совета…

Он почувствовал, как все в нем закипает, но сдержался.

– А я затем и пришел, чтобы поговорить по-доброму… Окно на третьем этаже распахнулось, и из него выглянул Илеш. Запрокинутые головы застыли в напряженном ожидании. Но, прежде чем было произнесено хоть слово, из двери дома вывалился широкоплечий верзила в полосатой галабее и тяжелых ботинках, какие носят в полиции. Саид узнал Хасабаллу, легавого, и прикинулся удивленным:

– Как, и ты здесь? Но ведь я же и вправду пришел, чтобы решить все добром. Стоило ли так беспокоиться?

Легавый подошел к нему и быстро, с профессиональной ловкостью обшарил карманы, пощупал, нет ли чего за пазухой.

– Цыц, ворюга… Зачем пожаловал?

– Пришел договориться насчет дочери…

– С таким, как ты, только и договариваться! – А вот представь себе! Ради дочери…

– В суд обращайся…

– Пойду и в суд, когда ничего не останется…

– Пусти его, – крикнул Илеш сверху.– Пусть войдет!

Всех собери, трус. Ну что ж, посмотрим, надежна ли твоя крепость. Ничего, придет и мой час, и тогда не помогут тебе ни легавый, ни толстые стены.

Вошли в комнату и расселись – кто на диване, кто в креслах. Легавый сел рядом с Саидом, теребя четки. Открыли окна, и в комнату ворвались свет и мухи. На голубом ковре чернели прожженные дыры. На стене большой портрет – Илеш стоит, опираясь на тяжелую трость. А вот и он сам – огромная бочка в просторной галабее, широкое лицо, тяжелый мясистый нос с переломанным хрящом, квадратная челюсть нависла над двойным подбородком, – прикидываясь спокойным, протянул руку.

– Ну поздравляю…

Воцарилось тягостное молчание. Тревожными стали взгляды. Илеш заговорил первым:

– Что было, то быльем поросло. Подумаешь, великое дело! Случаются вещи и похуже. Ну, были друзьями, а потом разошлись… И вообще, в своем позоре каждый виноват сам…

Саид следил за ним горящим взором. Мускулистый, поджарый, он в этот миг походил на тигра, который вот-вот кинется на слона.