Пелена сгустилась, но оставалась прозрачную и видна была встающая над нею горы тьмы…

Когда Фалко выбежал к Охранной башне, Эллиор уже втолковывал хоббитам о том, что на них надвигалось — его светлый голос достигал и этого места.

Первым порывом Фалко было побежать туда, но он, все-таки, остановился. Одежды на нем никакой не было, но не из-за одежды он остановился. Он повернулся к размытому в полумраке мосту, и прошептал:

— Ты хочешь побежать туда, где твои друзья; и там тебе, конечно, будет лучше, но… остановись! Ты должен доделать, что тебе поручено. Это то, что ты, маленький хоббит, можешь сделать против тьмы…

Он, все-таки, задержался — нашел в башне старую одежку, а также — новую щетку, чтобы размазывать смолу, и уж потом — покатил по мосту новую бочку.

Пелена продолжала сгущаться, небо выцвело настолько, что вместо света выпадало оттуда что-то выжатое. Воздух становился все более жарким, душным, даже Андуинские воды отяжелели и не журчали больше под мостовыми опорами. Теперь, на небольшом отдалении предметы, теряя свои очертания, преображались во что-то расплывчатое, мертвое…

И в этом сумраке, в духоте, катил бочку Фалко. Вспыхивали с мрачной, жгучей тоской мысли: «Ведь то, что едва меня не поглотило должно быть где-то поблизости… Как же шумит бочка — тут любой услышит!» — да, бочка, переворачиваясь, издавала громкий хрустящий звук, который, однако, не разлетался далеко.

«Ты должен идти… Идти… Идти….» — в этой пелене безумные видения: огромный паук, или слизь, всплывшая из Андуина — казались гораздо более правдоподобными, нежели красота зорь, купания в родниковых озерах…

И вот через какой-то, показавшийся ему очень долгим промежуток времени, Фалко достиг того места, где произошла первая встреча с со слизнем. Несколько опор были переломлены, и поверхность сгибалась к черной, недвижимой воде.

Конечно, легче было по этой части не размазывать — ведь, можно было скатиться в эту страшную, и, возможно, таящую врага воду; но он помнил, что — это дело поручено ему, и, что кроме него никто его не выполнит.

Он открыл бочку, окунул кисть, после чего; цепляясь за изодранные, покрытые слизью корни, стал размазывать по еще мокрой поверхности смолу — несколько раз ему приходилось возвращаться, вновь намазывать кисть. Раз, изодранная ветвь оборвалась, и он скатился в воду. Не выпуская кисти, он одной рукой успел ухватиться за другую ветвь — ноги его уже были в этой мутной воде, что-то их коснулось, но Фалко не выпускал кисти — подтянулся, вскарабкался назад — губы его были до белизны сжаты, по лицу катился пот.

После этого, он еще несколько раз возвращался с кистью, а раз спустился к самой воде, вспоминая при этом, какой из закатов в прошедшем месяце ему понравился больше всего.

Но вот, и эта часть моста была покрыта смолою. Дальше работа пошла быстрее — как и в начале — он катил приоткрытую бочку, и, когда смола кончалась, возвращался и размазывал ее от огражденья до огражденья.

Когда смола закончилась, он поспешил к Охранной башне и покатил следующую бочку. Время летело через чур быстро, и Фалко чувствовал, что не успевает, что сумерки совсем близко, и дорожил каждой секундой….

Когда вечерняя заря доживала свои последние минуты, с севера подул ветер. Но не долгожданную прохладу принес он — нет, он, дующий беспрерывной стеною; нес пепел, и воздух стал темно-серым, теперь и в двадцати шагах все размывалось, и что-то бесформенное, клубилось. Дышать было тяжело — этот ветер иссушал, давил на грудь.

Тогда Фалко вернулся за восьмой бочкой, и услышал доносящиеся из-за холмов крики — можно было различить вопли хоббитов, оттуда же слышался звон железа, шипение, рык; пронзительный писк… вот земля содрогнулась.