Гинсберг расправил кисть и аккуратно положил ее на булыжники ладонью вниз. Второй нападавший хрипел, как астматик. Пит поднял ногу и каблуком наступил на пальцы руки, которую он только что так бережно разложил на мостовой. Человек дернулся и покатился.

Не глядя по сторонам, Гинсберг бросил Поле:

– Машину поведешь ты. У меня плечо онемело.

Всю дорогу они молчали. Время от времени Пола поглядывала на него и весело смеялась, словно он отпускал какую-нибудь остроту. Гинсберг смотрел прямо перед собой. Только приехав домой, он сказал:

– Ты их обчистила до нитки. Тебе не следовало этого делать.

– Неужели? – Она отправилась на кухню и вернулась с двумя стаканами. – Хочешь выпить?

Он показал на буфет. Она взяла бутылку бренди, распечатала ее и наполнила стаканы.

– Ты же обещала – не шуметь, не волновать общество, а подняла целую бурю, устроила такой шторм, что впору было заняться серфингом.

– Извини, Гинсберг. – Она протянула ему стакан. – Я доставляю тебе хлопоты?

– Это просто ребячество.

Она примостилась в дальнем углу кушетки и стала рассматривать его поверх ободка стакана. Улыбнувшись, она сказала:

– Так выпала карта, Гинсберг...

Он с трудом сдерживал раздражение, но, видя, как она улыбается, не смог сдержать ответной улыбки и сел рядом с ней. Его улыбка, однако, ничего не значила. Гинсберга мучила злость, он чувствовал себя обманутым, хотя не мог объяснить почему. В конце концов, ей следовало уступить в последней партии. Эту мысль он высказал вслух:

– Могла бы уступить.

– Ну конечно, – сказала Пола и добавила: – Ни за что.

Гинсберг расстегнул пиджак и потрогал ушибленную ключицу.

– Нет, могла, – повторил он раздраженно.

Пола отпила бренди и поставила стакан на столик.

– Ты хорошо играешь в покер, Гинсберг?

Его злила ее привычка называть его по фамилии. Он понимал, куда она клонит.

– Так себе. Я не поклонник покера.

– Ты видел последнюю партию?

– Видел.

– У тебя есть сигареты?

– Я не курю.

– Я тоже не курю. Так, балуюсь. – Она отпила еще бренди и скинула туфли. – Слушай. После пятой сдачи у него была пара королей, у меня пара шестерок – трефы и буби и еще одна шестерка – в секрете. Я спасовала, когда получила третью шестерку, но поддержала его ставку, получив десятку. Он прикупил пару к восьмерке, имея при этом королей сверху. У меня выпал валет, но он знал, что секретный валет меня не спасет. Я считала, что он прикупил пару к последней восьмерке.

– Но его секретной картой мог оказаться король, – заметил Гинсберг.

– А моей – шестерка. Он решил иначе и стал подсчитывать шансы. Я занялась тем же. Трое вышли из игры: один – после третьей сдачи, двое – после четвертой. Остальные остались в игре. Открыто было двадцать четыре карты, и короли могли быть только у него. Я не видела шести секретных карт и двадцати двух в колоде. Если учесть, что одну из них он получит в качестве секретной, и допустить, что у него закрыты два короля, то получались шансы лучше, чем тринадцать против одного, и он вылетел.

– У тебя шансы были хуже, – сказал Гинсберг.

– Да, в два раза. У того типа в зеленой рубашке открылась шестерка червей, но я знала, что побью ее. Ему следовало призадуматься, когда я поставила две тысячи, но он решил, что у меня шестерки и десятки.