Он лег ей на спину, отчетливо видя ее выпирающие лопатки и ровную ложбинку позвоночника, пролегшую между ними.

Он со стоном овладел ею. Она переложила его руки себе на горло, которое он сжал. При каждом ритмичном движении он ударял бедрами о ее ягодицы.

– А-а-а, ты хочешь меня, – стонала она, задыхаясь. Она режиссировала свой сон, увлекаемая бурным потоком ощущений, опьяненная возбуждением. Она будет принадлежать ему всю ночь, она утопит его, затянет в свою оболочку, где он будет в полной безопасности.

Чувство всемогущества полностью захватило ее. В стремлении подчинить его себе она ощутила, как волна удовольствия начала подкатываться к ней. Сначала она играла с ней, то подпуская, то отгоняя ее, но наконец она перехватила ее стремительное движение, и волна разбилась о нее, как о волнорез, обрушив очистительный поток неподдельного восторга, который разлился в ее сознании морем неслыханного блаженства.

Герни тоже ждал этого момента. Он ощущал клокотавшую в ней страсть, перемешанную с жаждой власти над ним и чувством вины. Эта непонятная, необъяснимая страсть таилась в самых укромных уголках ее существа, ища выхода и утоления. Это она положила его руки на свое горло.

В кульминационный для нее момент он отнял у Полы свой сон. Она выгнула спину, впившись пальцами в постель и не мешая ему потихоньку сдавливать ей горло. Он снова увидел сад, ребенка и сломанную радугу. Силы покинули ее, и она потеряла все свое могущество.

– Папочка! – закричала она.

Герни почувствовал, что автомобильный руль в его руках стал неуправляем и крутился сам по себе.

Никто не узнает. Никто никогда не узнает.

Теперь, как никогда, Герни хотелось побыть одному. Он умел погружаться в себя, не замечая времени и не тяготясь им. Лишенный возможности действовать, он как мог обживал свою тюрьму, стараясь извлечь выгоду из вынужденной пассивности. Его все больше и больше раздражало состояние Рейчел. Поначалу она была раздражена, но теперь все более выглядела отчаявшейся и несчастной. Она наблюдала за этими людьми, оказавшимися на самом дне жизни и стоявшими буквально на пороге небытия, безучастными ко всему, что их окружало. В своем отчаянном стремлении забыться они напоминали стервятников, нетерпеливо высматривающих вожделенную падаль, проводя основную часть времени в поисках того, что могло бы притупить их чувства. Они пили все без разбора – от вина, приносимого Герни, до чистого спирта и политуры. Рейчел видела, как одна из женщин вернулась с бутылкой молока, которую стащила у порога какого-то дома, и пропустила через него газ, опустив в молоко шланг в одном из заброшенных домов.

Больше всего ее угнетала разобщенность этих людей, их изолированность друг от друга. Они замкнулись в себе и, казалось, никогда не общались между собой. Они двигались, не замечая ни друг друга, ни Герни, ни Рейчел, и напоминали призраков, преследующих самих себя. От этих дней в памяти остались ночной костер, бессмысленные лица людей, сидящих вокруг него, и неожиданно жуткое оживление рук, вырывающих у кого-то бутылку.

Пребывание в этом лагере на юге Лондона все более наполняло Рейчел ощущением, что она умирает вместе с ними. Все ее тело болело и ныло от лежания на неудобном импровизированном ложе в заваленной мусором комнате. Скука и бесцельность существования создавали ощущение отрезанности от остального мира. Она постоянно мерзла.

На третью ночь, после того как костер погас и они разошлись по своим комнатам, она устроилась под окном на пятачке, который стал ее территорией, прислушиваясь к шорохам, впрочем больше не волновавшим ее.

– Ты знаешь, как они газируют молоко? По ее безрадостному тону Герни понял, что пора уходить отсюда, хотя считал это преждевременным.

– Знаю. Оно не крепкое. Чтобы забалдеть, надо выпить очень много.

– Но это приносит хоть какую-то пользу?

– Наверное.