Со вторым своим монстром Вероника воевала не так победоносно. Да и был он такой тихий, выжидающий, хитренький. Сидел себе молча, не высовывался, на глаза не лез. Но он всегда был с ней. «И мой сурок со мной!». Встаешь утром — первая мысль о Димке, а, значит, молчащий сурок приоткрыл левый глаз. На работе какой-то простой — вспоминаешь Димку, что он сейчас поделывает в деревне, в захолустье? Играет во дворе с рыжим псом Марсиком, хреновым сторожем бабулиного дома и отличным приятелем шестилетнего пацана? Побежал с мальчишками к речке, куда сливает свои отходы Гродинская птицефабрика и где воняет пометом и комбикормом так, что хоть нос затыкай? Как ты поживаешь, мальчик? Как ты там, сынок?

И лишь задумаешься об этом — нате вам, пожалуйста! Сурок открывает и правый глаз. Он, конечно, молчит, но тревожно, тревожно от этого молчания и Вероника ясно понимает, что оно таит. Оно таит знание, вполне научное знание из области генетики, из главы про наследственность, про склонности, которые передаются от отца к сыну. Про то, что склонности эти, характер и привычки перевоспитать, изменить, избежать невозможно.

В голове Вероники прочно засел рассказ одной знакомой женщины, матери взрослого сына. С отцом этого сына женщина развелась пятнадцать лет назад, и с трехлетнего возраста мальчик папу не видел. Развод случился по причине ужасного, несносного и непереносимого поведения мужа. Причем речь шла в основном о его бытовых привычках. Например, дорогой глава семейства мылся лишь раз в две недели, его манера разбрасывать свои вещи каждый день по всей жилой площади тихо сводила жену с ума. Обязанности по дому он считал исключительно женским проклятием, как роды в муках, поэтому помощи никогда не предлагал. Зато любил посидеть вечерком с бутылочкой пивка в компании друзей, причем супруга должна была накрыть на стол, демонстрируя тем самым глубокое свое уважение к мужу и его собутыльникам. К чудесным своим качествам муж плюсовал полную неспособность обеспечить семью материально и вспыльчивый злопамятный характер.

Словом, разведясь с этим милым человеком, знакомая Вероники вздохнула с облегчением. Шли годы, сын рос и постепенно, к ужасу своему, мать начинала угадывать в нем фамильные черты своего незабвенного супруга. Мальчик буквально до мелочей повторял поведение отца: он не любил мыться, разбрасывал свои вещи, ленясь убрать их на место, ни к каким хозяйственным делам сам интереса не проявлял, а если мать пыталась заставить его вынести мусор — дело доходило до скандала. Как только ребенок немного подрос, его стали замечать в компаниях старших приятелей, пристрастивших мальчика к генетически предопределенным ему запретным плодам: алкоголю и сигаретам. Подросток научился хамить, стал неуправляемым, к матери относился как к кухарке и прислуге. Взрослый сын стал полной копией своего отца, исчезшего из его жизни, но оставившего своему ребенку полную и непреложную инструкцию поведения, записанную в хитро закрученной спирали ДНК.

Рассказ знакомой вспоминался не безосновательно. Каждый раз, после недельной разлуки, подхватывая Димку на руки чтобы зацеловать и защекотать, Вероника чувствовала, как набегает на ее лоб быстрая тень. Ребенок, с каждой неделей, становился все больше похож на своего отца. И даже не столько внешне — у мальчишки были светлые волосы матери и ее широкая белоснежная улыбка — сколько по натуре своей. Вероника, взглядом полным тревоги, замечала это в Димкиной ненасытной жажде лидерства и в его умении умно соврать, когда это выгодно. Впрочем, будем объективны: мальчик был добрым, открытым и ласковым…

Кстати, а может, и некстати вовсе, Вероника разгоняла облака опасений анекдотиком про мужика, бродящего по птичьему рынку с медведем на цепи и ищущего «того гада, который ему в прошлом году продал этого хомячка!»

Такие вот теперь были в жизни Вероники монстры, сурки-хомячки! Но реалии своей жизни Вероника воспринимала вполне терпеливо.