— Значит, они всё ещё вооружены? — спросил Воронья Кость, Мургон вежливо склонил голову и нахмурился.

— Они всё ещё телохранители короля Дюффлина, — сказал Мургон твёрдо, даже с осуждением, — хотя, короля уже нет, здесь находится старый больной человек, который наконец-то присоединился к стаду Христову.

Воронья Кость оглянулся на Мурроу и остальных, и затем они, словно каменные мельничные жернова прошли сквозь дверной проём.

Комната была хорошо освещена и обставлена добротной мебелью. Олаф Ирландский Башмак пришёл к Белому Христу явно не с пустыми руками. Сам он сидел на хорошем стуле, словно восседал на высоком кресле рядом со своей роднёй, облачённый в подбитый мехом синий плащ, на ногах не ирландские сандалии, а домашняя обувь из шкуры морского котика. Волосы острижены до ушей, борода, которую он ранее заплетал в косы с кольцами — обрезана. Увидев их, он нахмурился, лицо багровое, словно только что выпоротая задница младенца, кабаньи глазки свирепо уставились на гостей.

В комнате были ещё люди, — двое монахов, один — высокий блондин, другой — маленький и чернявый, он суетился с чашей и тряпками вокруг вытянутой руки склонившегося Олафа. Ещё двое замерли по бокам от кресла, облачённые в цветные рубахи, на запястьях — серебряные браслеты, оба — бородатые и длинноволосые, они шагнули вперёд, вынимая мечи.

— Лорд Олаф, — начал Мургон и Воронья Кость обернулся к нему.

— Принц, — возразил он аббату, тот чуть отшатнулся, а затем выдавил улыбку.

— Я обратился к нашему брату во Христе, лорду Дюффлина, — сдержанно пояснил он, и Воронья Кость моргнул, раздосадованный своей ошибкой. Гнев сыграл плохую службу.

— Уже не лорд, — прорычал Воронья Кость. — Другой человек носит этот титул и занимает высокое кресло. Прикажи этим псам убрать сталь.

— Мне известно, кто заявил права на трон, — резко ответил Олаф Ирландский Башмак, его лицо стало сине-фиолетовым, а дыхание хриплым. — Мой сынок-предатель, недостойный даже того, чтобы лизать задницу своего погибшего брата...

Он замолчал и откинулся на спинку стула, лицо стало фиолетовым. Ближайший к нему телохранитель с тревогой взглянул на старика, затем гневно сверкнул глазами на Воронью Кость и остальных, его рука сжимала рукоять меча.

— Хорошо ли тебе, господин? — спросил он Олафа, стоя за его плечом, на что Мурроу рассмеялся.

— Уж точно нехорошо, ты, задница, — проревел он. — Да у него лицо как мешок с кровью, а рядом торчат двое монахов с бритвами, или ты ослеп?

— Мы делали ему кровопускание, — сказал светловолосый монах и Мургон нахмурился.

— Опять? Разумно ли это?

— Он вспыльчив, господин аббат, — ответил монах, но Воронья Кость грубо перебил его, словно бросил пригоршню гальки.

— Вы оба, — сказал он телохранителям, — бросьте оружие. Я не стану повторять дважды.

— Dum inter homines sumus, colamus humanitatem, — нервно произнёс Мургон, и Атли обернулся к Гьялланди.

— Надеюсь, он сказал им вести себя разумно, — проревел он, и скальд попятился, глядя на блестящую сталь, покачал головой, а затем смущённо кивнул.

— Это такой оборот речи, — начал он. — Что-то вроде — "Находясь среди людей, веди себя по-людски".

— Говори по-норвежски, — Воронья Кость обратился к Мургону, а затем кивнул на двоих телохранителей. — Убейте их.

Мургон принялся было возражать; чернявый монах вскрикнул, блондин отскочил назад. Сам Олаф с трудом поднялся на ноги, синий плащ соскользнул с плеч, обнажая белую исподнюю рубаху, — чаша с его собственной кровью взлетела в воздух и выплеснулась на него.