|
Он привел с собой восемь сотен обученных военному делу бойцов, набранных в его городах и поместьях. Его люди превосходно смотрелись в своих одинаковых камзолах, под желтыми с красным знаменами Девона, с трубачами и барабанщиками. Еще две сотни привел с собой барон Уэнлок – рыцарь, числивший за собой шесть десятков лет. Среди пришедших к Маргарет людей он был самым старшим. Отличала его привычка взирать на собеседника в полтора глаза: одним прищуренным и другим, наполовину прикрытым невозможно пышными кустистыми бровями. Он был совершенно седым – от кончиков усов до кудрей, ниспадающих на камзол. Тем не менее люди его находились в самом расцвете сил и были одеты в новые кольчуги и вооружены новыми алебардами.
И все же, когда они вышли к Бристолю, в армии Ланкастеров насчитывалось всего три с небольшим тысячи людей. Слух об их явлении уже успел распространиться, и, учитывая близость к границам Уэльса, Маргарет могла не удивляться приветливости местных жителей, однако и она была растрогана до слез, когда местные девицы принялись перед городскими воротами дарить цветы ее марширующим воинам, сразу же приосанившимся и уже в таком виде прошествовавшим по главной улице. Принц Эдуард ехал во главе войска между Уэнлоком и Девоном. Его мать следовала рядом с Сомерсетом впереди остального строя, и сердце ее разрывалось от гордости, что бы там ни видели все остальные. Столько лет на долю Ланкастеров выпадали одни унижения и потери! Возможно, настало время уравновесить чаши весов. Под приветственные крики толпы королева уже начала думать о том, насколько прекрасными станут предстоящие годы, лишенные тени Йорка. При всех своих грехах, она достаточно претерпела в своей жизни. Прежде чем подняться на борт французского военного корабля, который доставил ее в Англию, она исповедалась в них молодому священнику. Корабли гибли и тонули на море, и Маргарет не хотела пойти ко дну, отяготив свою душу грехом. Она была на исповеди впервые за десять лет и до сих пор ощущала какую-то легкость во всех отношениях… как если б тот приятный ветерок, что прикасался к ее волосам, мог поднять ее в воздух и понести над улицами Бристоля. Париж она любила, однако весенняя Англия… Королева зажмурила глаза. Само совершенство… Когда Маргарет почувствовала, что готова уйти из Бристоля, войско ее укрепилось пятнадцатью сотнями людей. Быть может, кое-кто из ее новых солдат и пожалеет об этом, когда протрезвеет, однако в тот вечер они целыми улицами записывались в ее полк, принимая литую оловянную кокарду с ее лебедем или с тремя перьями Эдуарда, гербом принца Уэльского, а часто и обе, как достойные и почитаемые эмблемы. Солдаты были хорошо накормлены, а кроме того, получили новое оружие, выкованное в кузницах города или снятое со стен, где его оставили их отцы поколение назад. Жители Бристоля приветливо обходились с ее лордами и капитанами, и Маргарет не без печали распрощалась с ними. Будь они здесь вдвоем с сыном, она без малейшего промедления переправилась бы на рыбацкой лодке в Уэльс. Но, располагая четырьмя тысячами солдат, топающих за ее спиной, она могла попасть туда, только перейдя через широкий Северн по мосту возле Глостера. До берега Уэльса было рукой подать – несколько миль на лодке. Однако по суше до него надо было идти миль тридцать. Маргарет вновь задумалась. Ей хотелось понять, потеряет ли она кое-кого из тех, кто явился с цветочками, продетыми в пуговичные петли, и бочонком сидра или эля под мышкой. Или приобретет, позволила она себе надежду, чуть повыше подняв подбородок. Вообще-то говоря, Англия – мрачное место, однако в искренности того приема, который оказывали ей в этом году, трудно было ошибиться. После дневного перехода по дорогам и тропам в тот первый вечер они остановились возле тихого ручья – и если б так было всегда, никто из мужчин не оставался бы дома, все ушли бы на войну. Лорды, рыцари и простолюдины усаживались на сочной траве или под цветущими деревьями. |
