Из головы у нее не выходили слова Гензо о том, что опиум стал проклятием китайцев; к зелью пристрастились тысячи людей, которые вдыхали дым и называли это занятие «охотой на дракона». Сладкий дым действительно напоминал хвост дракона, а самим драконом были людские тревоги и печали.

– Если человек курит «чандоо», он не может уже отказаться от наркотика, не может без него жить. Лишить его зелья – значит причинить ему ужасные страдания. От этого даже умирают.

Селия испугалась.

– О, Гензо!

Японец казался встревоженным:

– Вы не должны запрещать миста «охоту на дракона», – заметил тот. – Уже слишком поздно.

Поэтому Чанг Лю ежедневно навещал Бо, принося ему поднос с едой и опиум. Подносы затем возвращались на кухню, иногда полные, чаще пустые.

«Чанг съедает все сам», – решила Селия. Бо, конечно же, не ест.

– Бо, о Бо! – Как-то она застала мужа в момент просветления.

Его зрачки расширились, лицо стало желтовато-восковым.

– Бо, что ты с собой делаешь? Ты же губишь себя! – Движения Бо были медленными и вялыми.

– Я счастлив. – Он пожал плечами.

– В самом деле? Интересно. Ты убежал от всего, верно? Управлять Маунтен Вью не может человек, который целыми днями лежит, запершись в комнате и занимается… «охотой на дракона»!

Жалкая улыбка Бо совсем не походила на прежнюю, все так же выражала печаль и раздражение.

Это болью отозвалось в сердце Селии.

– Тогда сама управляй Маунтен Вью, тем более что ты этого хочешь.

– О чем ты говоришь? Неужели, по-твоему, я хотела бы управлять плантацией вместо тебя?

– Уходи, Селия. Иди в контору отца и сиди в его кресле. Я никогда не займу его место. Я не смог даже продолжить род.

Селия чувствовала себя совершенно опустошенной. Ее охватывала тревога, душевные муки и угрызения совести. Конечно, она совершила роковую ошибку, выйдя за Бо, но теперь управляла Маунтен Вью, делала это лучше, чем муж, и, несмотря на засуху, их доходы возросли. Бо теперь не был ей нужен.

Но она была нужна ему.

Он пропадет без Чанга, без опиума, но именно Селия платила китайцу, а значит, косвенно обеспечивала Бо наркотиком.

По ночам на нее наваливался страх. Она спрашивала себя, как все это могло случиться и чем закончится, хотя понимала, что, ведя такой образ жизни, Бо долго не протянет.

Селия делилась всем с Гаттерас, которая старалась ее подбодрить. Тетка уже уверенно ходила с палочкой, снова увлеклась садоводством, занималась домашним хозяйством, переписывалась с вдовцом из Сан-Франциско, откликнувшимся на ее объявление в газете.

– Тетя Гаттерас, что мне делать? – спросила Селия как-то утром, когда тетка провожала ее в школу.

На Гаттерас были садовая шляпа и рукавицы, ее лицо загорело под гавайским солнцем.

– Я хочу избавиться от Чанг Лю, уволить его. Пусть он уедет из Маунтен Вью. Но как это сделать, если он – единственный источник этого ужасного наркотика? Перестав его получать, Бо будет страдать. Так сказал мне Гензо, и Чанг это подтвердил. Она поежилась, вспомнив, что, по словам Гензо, наркоман все больше худеет, слабеет, теряет аппетит и выкуривает до двенадцати трубок в день. Если лишить его опиума, он впадает в беспокойное забытье, которое называется «йен», у него начинаются сильная тошнота и рвота, судороги, а иногда это кончается смертью.

Гаттерас нахмурилась:

– Все может измениться.