Калли всегда была бледна, но сейчас, казалось, на ее лице остались только глаза. Остановившиеся, пугающие, неподвижные глаза, которые как будто смотрели прямо из пустоты.

– Возьми вот, выпей, – Пенелла протянула ей вина. Она никогда не была бессердечна и безжалостна. Пенелла просто многого опасалась в жизни, но теперь, когда она каждый день могла позволить себе наедаться до отвала, она стала опасаться меньше, и, более того, сама ее память о годах, проведенных на кухне – что, казалось ей, никогда не забудется, – начала несколько тускнеть. И врожденная доброта снова стала временами напоминать о себе.

Калли не взяла предложенного ей вина. Ее умоляющие глаза поднялись к лицу Пенеллы:

– Если у вас есть милосердие в душе, помогите мне отсюда выбраться. Помогите мне выбраться на волю. Я должна увидеться с Талисом.

– Ох, не могу, – ответила Пенелла, решительно качая головой. Нет, она не собиралась лишиться всего, что значило для нее так много, только ради того, чтобы помочь этой несчастной девочке. Кто она была ей? Никто.

– Пожалуйста! Умоляю вас! – воскликнула Калли, хватая Пенеллу за руку.

– Нет! – резко ответила та, вырывая руку и пытаясь отойти, надеясь положить конец разговору.

– Вы не понимаете, что делаете, отказывая мне, – прошептала Калли. – Вы не понимаете… Талис – это моя жизнь. Он для меня все. Если у меня его не будет, тогда мне жизни не надо.

При этих словах Пенелла перекрестилась, потом сурово взглянула на нее, чтобы она не смела произносить этих грешных слов. И, немного помолчав, заговорила с ней, как старшая:

– Ты еще совсем молода, и ты не знаешь, что говоришь. Ты думаешь, что любишь этого мальчика, но любовь познается годами. Этот мужчина, которого тебе мать выбрала, хороший человек; от него у тебя будет много детей, так что…

– Если у меня не будет детей от Талиса, то ни от кого другого не надо.

– Ты представления не имеешь, что такое любовь, деточка. Выпей вина. Как возьмешь в руки своего первого ребеночка и как станешь его качать, так над теперешним разговором только посмеешься. – Но говоря это, Пенелла сама в это не верила. Перед ней был не ребенок, который тосковал о первой любви. У этой девушки в глазах была настоящая смерть.

Калли бросилась на маленькую кровать, которая стояла в комнате, подтянула колени к груди и обхватила их руками.

– Лучше бы я сгорела на пожаре в тот день, когда родилась, Я проклинаю того, кто меня спас. Я проклинаю этого человека навечно!

Пенелла вздрогнула и почувствовала, что по ее спине побежали мурашки. Трудно было сказать, верит она или не верит в силу проклятий и в то, что человека можно проклясть навечно, но если это в принципе возможно, то она знала, что эта девушка могла.

Может быть, Пенелла подумала в тот момент о спасении своей собственной души, но она больше не могла оставаться в стороне и спокойно позволять своей жестокой госпоже распоряжаться чужими жизнями.

– На вот, возьми-ка. – Она протянула Калли серебряный подсвечник (один из тех, что украла у леди Алиды). – Возьми покрепче и ударь меня хорошенько по голове. Когда я потеряю сознание, можешь убегать.

Пенелла знала, что это тоже не самый благородный способ с ее стороны, потому что если ее найдут без сознания, то всю вину взвалят на Калли. Но все же так было лучше, чем никак. Нет, жертвовать всем Пенелла была не в состоянии. Работу на кухне она помнила еще слишком хорошо.

– Ну, давай, – повторила она, видя, что Калли не в состоянии поднять руку, чтобы ударить. – Давай быстро, пока она спит. Скоро она проснется, тогда ты уже не убежишь.