— У каждого есть валюта, — говорит она. — И одна из самых интересных — это информация, когда люди хотят знать о вещах, которыми не располагают. И естественно, их жажда знаний — такой же разнообразный и запутанный бизнес. — Она останавливается у края одного из стеллажей. — А что хочешь узнать ты, Кассия?

Я хочу знать, все ли в порядке с моей семьей, и с Каем, и с Ксандером. И что подразумевал дедушка под словами «день красного сада». И какие воспоминания я потеряла.

Молчание установилось в этой угнетающей, упорядоченной комнате.

Фонарик архивиста скользит по полкам, посылая косые лучи в потайные закоулки. Когда мне удается разглядеть ее лицо, на нем отражается выражение задумчивости. — Знаешь ли ты, что является чрезвычайно ценным прямо сейчас? — спрашивает она меня. — Те секретные пробирки, что хранило Общество, ты слышала о них? Образцы ткани, которые собирают задолго до Прощальной церемонии?

— Я слышала о них, — говорю я. И даже видела: разложенными по стеллажам и хранящимися в глубине Каньона. Когда мы были там, Хантер разбил несколько пробирок, а мы с Элаем украли еще пару.

— И ты не единственная, кто знает, — говорит глава архивистов. — Некоторые сделают что угодно, чтобы запустить свои руки в эти образцы.

— Пробирки не играют никакой роли, — говорю я. — Они не настоящие люди. — Я цитирую слова Кая и надеюсь, что женщина не слышит лжи в моем голосе.

Ведь я украла пробирку дедушки и передала ее Каю на хранение, и я сделала это потому, что меня не покидает надежда на то, что пробирки смогут что-то изменить.

— Вполне возможно, — кивает женщина. — Но другие с тобой не согласятся. Они хотят владеть своими образцами и образцами родных и друзей. Если их любимых унесет чума, то у них останутся хотя бы пробирки.

Если их любимых унесет чума. — Такое возможно? — удивляюсь я, и тут же понимаю, что да. Смерть возможна всегда. Я научилась этому в Каньоне.

Как будто прочитав мои мысли, женщина спрашивает: — Ты ведь видела пробирки, не так ли? Когда была на пограничных территориях?

По какой-то причине мне хочется рассмеяться. Если вы спрашиваете о Каверне, то да, я видела ее, ряды и ряды пробирок, искусно спрятанных в недрах земли. Я даже видела пещеру, забитую бумагами, и золотистые яблоки на деревьях с переплетенными стволами, в тех местах, где дуют сильные ветра и почти не идет дождь. И свое имя, вырезанное на коре дерева, и рисунки на камне.

И еще я видела сгоревшие тела, лежавшие под открытым небом, и мужчину, напевавшего песню над могилой дочери, разрисовывая свои и ее руки голубыми линиями. В том месте я ощутила жизнь и заглянула в лицо смерти.

— И ты не захватила с собой ни одной пробирки, чтобы обменять ее на что-либо? — спрашивает она.

Как много она знает? — Нет, — отрицаю я.

— Очень плохо, — отвечает она.

— А что бы обменяли люди на эти пробирки? — интересуюсь я.

— У каждого есть что-то, — говорит архивист. — Конечно, мы не можем гарантировать ничего, кроме того, кому именно принадлежит образец из пробирки. Мы не даем обещаний, что люди смогут кого-нибудь вернуть к жизни.

— Но это подразумевается, — уточняю я.

— Нужно всего несколько пробирок, чтобы доставить тебя в любое место, какое пожелаешь. Например, в провинцию Кейа. — Она замолкает, ожидая, что я заглотну наживку. Ей известно, где сейчас моя семья. — Или домой в Орию.

— А как насчет, — думаю я о Камасе, — какого-то совершенно другого места?

Мы обе замираем в ожидании, уставившись друг на друга.

К моему удивлению, она начинает первой, и это после того, как я уже поняла, насколько сильно она жаждет заполучить образцы.