Потому, что именно это он говорил ей прямо сейчас… это было видно в его твердом взгляде, его спокойных, важных словах, гордой линии подбородка.

Боже, он так сильно напоминал ей отца: сначала стреляй, потом задавай вопросы, но всегда называй вещи своими именами.

– Все нормально, – хрипло сказала она. – Я знаю, что в последнее время вещи выбились из привычной колеи. Все на взводе.

На этой ноте для нее было шоком осознавать, что ей хотелось сказать мужчине эти три слова… но она не поддалась импульсу. Было… слишком рано. Как давно они встретились? Два дня назад? Три?

Внезапно он начал выписывать круги, трость наклонялась под крутым углом, указывая, что ему было больно. Остановившись у окна, Матиас раздвинул шторы и выглянул на улицу. Не для того, чтобы полюбоваться пейзажем, догадывалась она. Ему нужен был предлог, чтобы постоять на одном месте.

– Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала, – резко сказал он.

– Что?

– Я хочу, чтобы после моего отъезда ты начала пристегиваться.

Пару секунд Мэлс не отвечала, напоминание о том, что он оставляет ее, ударило словно пощечина.

– Эм…

Он обернулся через плечо.

– Мэлс, я серьезно. Ты сделаешь это ради меня?

Мэлс подошла к кровати и села на нее, разум наполнили случайные мысли: ей очень хотелось принять душ… Боже, она надеялась, что никто не найдет ее одежду прежде, чем она вернется за ней… она действительно зашла в «Мариот» как проститутка – без нижнего белья под дождевиком?

Все это – просто когнитивный диссонанс, стратегия уклонения от вопроса.

Решив взять себя в руки, она сказала:

– Ты знаешь, почему я не пристегиваюсь?

– Умереть хочешь?

– Расскажи, – тихо произнес Матиас.

На секунду Мэлс задумалась о последовавшей стычке в кабинете сержанта – когда его босс отказался посвящать ее в детали смерти отца.

Но, черт подери, она была дочерью Кармайкла и имела право знать.

– Во-первых, он хотел убедиться, что подозреваемого задержали… и разозлился, узнав, что вместо преступника коллеги сосредоточились на нем. – Мэлс пришлось чуть засмеяться. – Затем он… он заставил их поклясться, что моя мать никогда не узнает, как он погиб. Он хотел, чтобы она думала, будто все случилось мгновенно… именно в это она и верит. Я – единственный член семьи, который знает, как… как сильно он страдал. Наконец, он сказал им присматривать за Мамой… он действительно беспокоился о ней. Но не обо мне. Он не волновался обо мне, сказал он. Я была крепкой, как он… была его сильной, независимой дочерью…

Когда Мэлс замолчала, на глаза навернулись слезы.

И тихо стекали вниз.

Она вытерла щеку.

– Когда я узнала, что он думает обо мне… я никогда не гордилась собой сильнее.

Наступила секунда тишины. Затем еще одна. И многие другие.

Странно, подумала она. Тот момент в кабинете сержанта изменил ее жизнь, и все же она разделила его на мгновения и заморозила как часть прошлого, которое оставляют позади.

Но теперь, в этом гостиничном номере, пока Матиас неотрывно смотрел на нее, а Джим Херон опорожнял желудок по другую сторону стены… все начало переплетаться, прошлое и настоящее, словно пара вагонов, сблизились достаточно, чтобы стало возможным их закрепить.

Она заставила себя сосредоточиться.

– В любом случае, с тех пор, как я узнала подробности, я не могла… – Мэлс прокашлялась. – Это не желание умереть… называй это парадоксом логики, возможно, но я не хочу умирать.

Бог свидетель, умирать она не хотела.

Когда Матиас подошел к ней и сел рядом, она приготовилась услышать всевозможные «Но тебе же известна статистика, велика вероятность, что ты не окажешься в той же ситуации, что и он, бла, бла, бла».