Флеши, выдвинутые впереди основных фортеций русских, представляли собой отдельные крепостицы, лишь с тем главным отличием, что они были оборудованы для встречи врага по фронту. Обойди маньчжуры какую флешь, и они удивились бы, что там нет никаких ям, рытвин, а напротив, проложена дорога, чтобы иметь возможность уйти защитникам и увезти пушки, если в идеале сложится ситуации, что это будет возможно сделать.

И, казалось, что вот оно решение — обойти! Однако, перекрёстный шквальный огонь не позволял это сделать, и уже были мертвы те несколько сотен маньчжуров, которые ценой своих жизней совершили неудачную попытку охватить две флеши с флангов.

— Гранаты! — закричал истошно полковник, да, уже полковник, Черкасс Рукин.

Именно Рукин командовал флешами, как и всей передней линей обороны. Можно быстро расти в чинах на Дальнем Востоке и за полгода из сотника превратиться в полковника. Есть на то дозволение государя, давать чины до полковника на месте, так Албычев и воспользовался такой вот своей привилегией. Надо же ему иметь лично благодарных людей в своей команде.

Не всем дозволялось кидать гранаты, в каждом десятки таких было по два человека. И дело не только в том, что можно ошибиться и не туда бросить гранату, или что не разберёшься, как её подпаливать, а дело в дальности броска и его меткости. Закинуть чугунный ребристый мячик на пятьдесят-шестьдесят шагов — не такая уж и тривиальная задача, и она под силу лишь особым умельцам с силушкой в руках.

— Бух! Бух! Бух! — разрывались гранаты, закинутые в гущу уже спешившихся маньчжуров, которые пытались как-то организоваться для согласованного штурма флешей.

Не получилось организоваться ранее грозным, пока не встретились всерьёз с русскими, воинам. Пусть разрывная сила гранат не столь велика, чтобы считать это оружие могущим сломить любого противника, но ведь до сих пор не прекращали палить стрелки, уже выбив ближайших вражеских командиров и продолжавшие отстрел уже рядовых воинов противника. Всё ещё громыхали орудия, засыпая картечью-дробом врага, накатывающего в пятистах-четырехстах шагах от флешей.

— Побоище! — прокомментировал ситуацию Пётр Иванович Албычев.

У него было время подумать и даже дать оценку творящемуся, а вот у Рукина такой возможности не было. Он управлял боем непосредственно «на передке», и всеми поступками полковника руководствовала главная цель — уничтожить врага.

Гранаты возымели действие, не дали случиться приступу, но маньчжуры всё никак не отступали, продолжали концентрацию для очередного рывка.

— Нас не обойдут с фланга? — несколько суетливо спросил Албычев у Верещаги.

— С одной стороны река, по бокам наши кораблики с пушками, далее ров с водой… — Верещага задумался и нехотя добавил. — Не должны, но уж больно настырно они в лоб бьют. Разумение же должны имать, что сточат так войско.

Албычеву нравилась эта вот черта наказного атамана. Никита Верещага никогда не страдал излишним гонором и всегда оценивал противника, сравнивая с собой. Вот он, казачий атаман, не стал бы бить только в лоб. Так почему же это делают маньчжуры, уже потерявшие более тысячи своих воинов, если не больше, так как творящееся на флешах видно плохо из-за постоянного дыма. Хорошо ещё, что лёгкий ветерок присутствует, периодически приоткрывает завесу боя.

— Пойду я, — как-то буднично сказал Верещага и засобирался спускаться с крепостной башни, где и был главный наблюдательный пункт.

— Это куда? — спросил Албычев и сам понял, чего опасается казак.

— Туды, куды и ты! Пойдём супостата бить! — сказал Никита и стал спускаться.

Ходят слухи по войскам, да и среди люда обывательского, что есть у казаков какие-то характерники, что и колдуны, и вещуны, и ещё непонять кто.