Кроме того, я объявил о своём решении расширить «черту оседлости еврейского племени». Теперь им разрешалось селиться в Сибирских острогах и городах, но не более, чем по десять семей на тысячу местных жителей вкупе с русским населением. Таким образом, я хотел несколько оживить торговлю в регионе. Там всё-таки есть возможности для того, чтобы торговать с Бухарой и с Китаем, с киргизами, ойратами.

В отличие от иной реальности, где ведущую роль в освоении Сибири сыграли именно купцы и промысловики пушнины, в этом моём варианте развития событий государство приняло на себя систематическую работу по освоению сибирских просторов. Так что военные, чиновники, даже ремесленники — всего этого хватает, а вот частный бизнес оказался несколько в сторонке от событий. Но мера эта, скорее всего, временная, превращать Сибирь в еврейскую Землю Обетованную я не собирался.

На фоне расправы над бунтовщиками прибыло посольство из Речи Посполитой, которое возглавлял Николай Янович Глебович. Его заместителем был Ян Рыгорьевич Корсак. Обмельчала ли Посполита на государственных деятелей, но, как мне думается, выбор именно этих людей в посольство определяло то, что они оба были православными.

Вероисповедание и Глебовича, и Корсака — это почти ничего не значащий фактор. Один перешёл в православие из кальвинизма, другой из униатства. Понятно, что сделано это было в угоду мне и в целом России, и два главных делегата от короля Сигизмунда стали православными буквально полтора месяца назад. Уже этот факт говорил в пользу того, что меня хотят любыми способами уговорить не принимать в отношении Польше жёстких мер.

Плохи дела у поляков. Сигизмунда поставили перед фактом необходимости вступления в Католическую Лигу. Сейм это дело поддержал. Впрочем, оказаться в стороне от набирающего скорость европейского противостояния полякам не удалось бы. И теперь они пришли просить помощи. Ещё Густав Адольф не начал своё наступление на польские земли, ожидая хода со стороны цесарцев, но было понятно, что в случае побед шведского короля, он не преминет вторгнуться в ослабленную Речь Посполитую.

— Что, панове, пришли? — спросил я после того, как посла и его заместителя пустили в мой рабочий кабинет.

Я не принимал польское посольство согласно протоколу. Они уже могли бы развернуться и отбыть восвояси, так как подобное отношение к себе, которое они встретили в России, можно было расценивать как унижение. И вот прямо сейчас я унижаю не только послов, но и короля, всю Речь Посполитую. Зачем я это делаю? Да всё потому, что никак наши соседи не успокоятся и всё так и норовят подгадить России. В историческом плане я их понимаю. Именно сейчас Польша прощается со своей имперской идеей. Это очень болезненно, требует осмысления, возможно, не одним поколением. Но от этого понимания психологии соседа у меня не возникает желание идти на уступки Польше. Да, именно Польше и только ей, потому как Великое Княжество Литовское я намереваюсь отторгнуть. Безусловно, это большой кусок, но мы готовили Россию к тому, чтобы не поперхнуться.

— Твоё императорское величество, дозволь передать от моего короля тебе и твоим подданным пожелание… — Начал озвучивать явно подготовленную речь Глебович.

— Тебя ознакомили с бумагами расследования Московского бунта и покушения на мою жизнь? — перебивая посла, спросил я.

— Твоё величество, не король, никто иной, кто занимает высокое место при короле и его Совете, не имеет ниякого адносин к делу, — сказал явно нервничающий Глебович.

— Вот ты, посол… Ты же литвин? Знаю, что литвин из белорусских земель.