— Вот ты, посол… Ты же литвин? Знаю, что литвин из белорусских земель. Знаю, что православным был. Вот сейчас даже ты перешёл в разговоре, скорее, не на польский язык, а на местное белорусское наречие. Что тебя заставляет быть верным польскому королю Сигизмунду? Или в Литве уже забыли, что были некогда самостоятельным? — напирал я на посла.

Мне действительно это было интересно. С послом работали, причём это делали специалисты, которые завербовали не одного, да и не десяток высокопоставленных людей и в Османской империи, и в Молдавии, и в Европе. Он не пошёл навстречу, не был пойман и на какой-нибудь оплошности, чтобы можно было в дальнейшем шантажировать. Подсылали и женщин, воздержался. На исповеди его не удалось разговорить. И это несколько озадачивало. Пока у государства есть люди, готовые служить беззаветно, эта страна будет жить.

Мне не нужны все оставшиеся земли Речи Посполитой, напротив, хотелось бы избежать сепаратизма и постоянного ожидания бунтов. Поэтому только Литва, где великим князем будет мой старший сын. И всю эту магнатерию метлой выгнать в Польшу. Да, поворчат, не без этого, но перед опасностью со стороны Османской империи Сигизмунд, да и Сейм, должны на многое закрыть глаза. Нет? Так Густав Адольф тогда поспособствует закрытию глаз, причём у многих навечно.

— Я думаю о вире, какую спросить с твоих соплеменников. Взять того-самого Сержпутовского. Его семья лишилась тех трёх деревень, что были у этого врага Российской империи? Вы забрали его земли? — наседал я на послов.

Нажим с последующим откатом — вот тактика, которую я выбрал для разговора с послом. Как правило, подобное чаще всего наиболее действенно. Однако, можно было бы использовать только нажим. Двадцатидвухтысячная польско-молдавская армия буквально недавно проиграла сражение османам, которое я бы назвал Прутским, так как остатки польских воинов были сброшены именно в эту реку. Для нынешней Польши потерять двадцать тысяч воинов — это очень сильный удар, несмотря на то, что на сегодняшний день в Речи Посполитой даже магнаты и богатая шляхта выставляют воинов и дают деньги на формирование новых полков. Такое единение у поляко-литвинов, наверное, было в последний раз при Стефане Батории, которому удалось собрать большое войско и, считай, выиграть Ливонскую войну у России, ну, или не проиграть её точно.

Так что я пока ещё жду, не отдаю приказов ни помогать полякам, ни вредить им. Мало того, приказал Петру Сагайдачному не чинить препятствий тем запорожцам, которые захотят принять участие в войне на стороне Речи Посполитой ещё до того момента, как в конфликт войдёт Россия. Таким образом, я провожу очередную чистку, что прекрасно понимает и гетман Сагайдачный. Все те, кто хочет вступиться за поляков, ведущую священную войну против османов, они потенциальные смутьяны, расшатывающие основы русского государства и его отношения с вассалами.

— Король не может отчуждать землю. Взбунтуется посполитое общество, — сказал посол.

— Вы знаете, что из двадцати двух тысяч польско-молдавского войска, в котором молдаван было только чуть более тысячи, осталось не более трёх тысяч тех, кому повезло убежать? — спросил я и понял по выражению лица, что посол в курсе и очень хотел, чтобы этот факт не рассматривался в процессе переговоров.

О чём-то ещё говорить я не желал, не было смысла. Вода в котле ещё не закипела, только подогрелась. Вот когда состоится битва при Хотине, которая по логике вещей должна быть, тогда и поговорим. Я знаю, с чем идёт Марашлы-паша к полякам, турецкая армия неплохо модернизировалась, и, насколько только позволили ей технологии, усвоила предыдущие поражения.

Мы собираем информацию и о врагах, и о союзниках, делаем это постоянно и из многих источников. Очень важно было знать, с чем может столкнуться русская армия, и готовить своих бойцов только побеждать. Затяжные конфликты России не нужны.