Мощная тяжёлая машина легко снесла ограду моста и медленно, словно нехотя, рухнула в воду. Толпа у театра оцепенела, наблюдая за происходящим. Вокруг трупа капитана суетились уцелевшие коллеги.

Ещё несколько долгих секунд «лендкрузер», задрав задницу, покачался на воде и, наконец, тяжко хлюпнув, исчез в глубине.

— Ничего себе за хлебушком сходил! — ошалевший Лёвка сжал голову ладонями, будто боялся за её сохранность.

— Наверное, тоже кредитов набрал, — почти спокойно констатировал Гоша и сдвинул брови.

А по Москве–реке со стороны Парка Культуры как ни в чём не бывало подбирался очередной речной трамвайчик. «Есаул, есаул, что ж ты бросил коня…», — надрывался он голосом Газманова.

После летнего пекла сентябрьские жаркие деньки казались просто райскими. За ночь дом успевал остыть и благосклонно принимал солнечные лучи. О недавней пытке огнём напоминали лишь рано пожелтевшие и осыпающиеся листья яблоневого сада. Странно было наблюдать, как на стремительно лысеющих деревьях остаются этакими новогодними шишками яблоки. Огромные, красные, сладкие, словно впитавшие в себя всю жару и безумие ушедшего лета. А яблок в этом году выдалось много.

«Столько яблок… Быть беде», — неодобрительно качая головой в выцветшей голубой косынке, сообщила Кате соседка тётя Нина. Тётя Нина жила при дачном посёлке всегда, в домике у ворот, поэтому не верить ей резона не было. Да это и совпадало с собственными Катиными ощущениями. Бедой пахли и сухие листья, и сладкие яблоки, и вся эта скучная дача Сидоровых на берегу Десны, куда их с Нюшей ребята засунули в день финансового краха их «Царь–шапки». Засунули и забыли. Как это по–мужски! Уже почти три недели они с Нюшей сидят взаперти и не знают, когда кончится этот пейзанский плен.

Впрочем, Катя немного кривила душой насчет забыли. И Гоша, и Нур исправно приезжали на дачу. И даже Лёвка пару раз заскочил. Мужики привозили огромное количество продуктов, половину из которых тут же съедали, усмиряя разыгравшийся на природе аппетит. Но о делах даже не заикались. Ни–ни. Отшучивались, рассказывали анекдоты и строго–настрого запрещали высовываться за пределы дачного посёлка. Катя, конечно, знала, чем они там, в далёкой — аж тридцать километров! — Москве занимаются. Рыщут–ищут деньги, чтобы отдать тот долларовый кредит, который вложили в гигантскую партию шапок для российской армии. Армия–то теперь в шапках, а их команда осталась при своих, деревянных. Или — шёлковых, если вспомнить присказку «в долгах, как в шелках».

Больше всего Катю обижало то, что её отстранили от решения финансовых проблем, словно она была не деловая женщина, а безмозглая курица. А ведь у неё кроме квартиры, которую, между прочим, можно продать, имелись ещё и кое–какие связи, знакомства. Да и голова на плечах, опять же между прочим! Теперь эта голова до двенадцати давила подушку, потом в неё кидали наскоро сварганенный завтрак, потом ублажали старым детективом и ленивым трёпом с Нюшей, а напоследок, к вечеру, грузили сводкой криминальных новостей из телевизора. Эта поздняя передача, «Спокойной ночи, взрослые», была насквозь про дефолт. Эпидемия самоубийств очищала Москву от представителей среднего бизнеса методично и неумолимо. А ведь они, их команда, были самыми что ни на есть средними на этом бизнес–поле. Минном поле, как оказалось.

Под такие вот горькие думы Катя Чайкина варила сладкий кофе. Ведь кофе и должен быть таким: сладким, крепким и горячим, как поцелуй. Вместо поцелуя, усмехнулась Катя и крикнула в сторону комнаты, где беззаботно дрыхла Нюша:

— Анна Валентиновна! Па–а–адъём!

Кто–то сдавленно хихикнул прямо за Катиной спиной и она, не успев испугаться, стремительно обернулась.