Осторожно, чтобы не разбудить Ольгу, Андрей встал и прошлепал на кухню покурить. Он не спросил у Игоря, не было ли у воскресшего из мертвых Бечтаева «рено» красного цвета, но можно было не сомневаться, что к числу странностей машина не относится: иначе бы Игорь и о ней упомянул. Выкурив сигарету, Андрей порешил, что утро вечера мудренее, улегся в постель и крепко уснул. Тем крепким сном, который приходит порой после трудных и опасных дней — нечто вроде защитной реакции психики.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Чем выше сидишь — тем беспокойней сон. В отличие от Андрея, Повар генерал Пюжеев — провел почти бессонную ночь. Впрочем, он отлично себя чувствовал даже тогда, когда ему доводилось по несколько дней спать буквально два-три часа в сутки. Так бывает с достигшими солидного возраста толстяками: по их виду кажется, что им только дай всхрапнуть, а на самом деле они спят мало и чутко.

Проблем у Повара было по горло. Днем он был на приеме «на самом верху» и получил солидный втык — насколько Повар вообще мог поучать втыки — за то, что операция под кодовым названием «Миротворец» все ещё не перешла в решающую стадию. Повар спокойно, со стариковским занудливым добродушием (того типа, когда налетом занудства маскируется снисходительная ирония), напомнил, что операция может войти в решающую стадию только тогда, когда охотники клюнут на двойника Зараева, и все оттяжки времени только для того и надобны, чтобы эти щуки поосновательней заглотали крючок.

— Мелкая рыбешка, насаженная на этот крючок, должна выглядеть совершенно живой, и все её движения должны быть самыми естественными, добавил Повар. — Если мы хоть где-нибудь перегнем палку, наша хищная рыба учует подвох и сорвется с крючка. Манускрипт надо подсунуть им так, чтобы они не сомневались: вещь выставлена на продажу настоящим владельцем.

— Насколько помню, мелкая рыбешка была подобрана уже месяц назад, — не без резкости заметил собеседник Повара (а Повар с раздражением подумал, что должен был учесть, насколько хорошо хозяин высокого кабинета помнит любые важные детали, относящиеся к магистральным делам). — Вы рассчитывали на этого… как его… ну, в общем, на цветовода Курослепова.

— На Садовникова, — подсказал Повар. — Там ещё не все готово.

— Что именно? — поинтересовался его собеседник.

Правду Повар сказать не мог. Скажи только — и тут бы ему точно не сносить головы. Правда сводилась к тому, что Садовникова пришлось бы убрать после того, как была бы разыграна комбинация с манускриптом — а убирать цветовода ни в коем случае было нельзя! Вот в чем состояла загвоздка. По мнению Повара, Садовников на данный момент был важнее и нужнее тысячи «Миротворцев», вместе взятых. Но возьмись генерал Пюжеев откровенно объяснять, почему это так — его бы обвинили во всех смертных грехах, раздавили и растоптали. Даже Повар не устоял бы против поднявшейся волны… Кое-кто понял бы, наверное, его замысел — например, сидящий перед ним государственный муж — но обмана бы, такого обмана, все равно не простил. А если б и готов был простить, понимая важность задуманного Поваром — все равно отступился бы и умыл руки, чтобы его самого не записали в соучастники, чтобы вся его карьера с громким треском не полетела под откос. Слишком он был осторожен. «Осторожность его и погубит, — не без злорадства подумал Повар. — Он из тех осторожных, при виде которых слишком очевидно, что они десять раз соразмеряют каждый шаг, чтобы поверней и покрепче в нужный момент потянуть одеяло на себя.