Оба друга засмеялись и налили в чаши нового вина.

— Ты счастлив? — жадно спросил товарища Ратмир. — Ведь не имея ничего, ты тем не менее, богаче всех, кого я знаю.

— Счастлив ли я? Да, несомненно, в данный миг я счастлив. Я счастлив беззаботным днём и счастлив лунной ночью. Я радуюсь дороге и доволен, обретя приют на час. Но, в то же время я завидую тебе — твоей способности брать от жизни много, умению наслаждаться полнотой момента — ты, словно дуб, вцепился в жизнь корнями, а листьями обильно ловишь свет.

— А разве ты не так? — спросил хан.

— Нет, я не так. Я, словно облако, скольжу по жизни, всё обретая и всё теряя. Я владею очень многим, и я же не имею ничего. Время меня гонит, а я гонюсь за ним.

— Загадками ты говоришь, друг мой. — заметил хан Ратмир. — Не юность ли тщеславная тебе велит играть словами, задавая речи смысл, которого в ней нет?

Рыжеволосый собеседник засмеялся:

— Ещё одна загадка, хан! Я сам не знаю, сколько лет мне, а юность моя длится очень долго. Время со мной играет в шутки, а я его вожу за нос. Ведь ты же знаешь: я волшебник.

— О да, это мне известно. — заворчал шутливо хан Ратмир. — И уж мне известно, как вы, волшебники, ревнивы к возможностям друг друга — совсем, как мы, женихи, готовы рвать друг дружке горла, как собаки. Вот отчего ты рвёшься в поиск — неведомый тот негодяй, что колдовством похитил юную Радмилу, тебе, как в горле кость — ни выплюнуть, ни проглотить!

— Да, я таков. — с довольным видом сообщил волшебник. — Но, не потому, что сильно так ревную, а потому, что всегда ищу возможность обогатиться магическим приёмом. А ты, любитель юных дев, знаток достоинств всех девичьих, властитель снов, великий обольститель, ты не спешишь к соперникам за схваткой?! Намедни лишь мне показалось, что хан Ратмир так и горит мечтой помериться мечами с удалым соперником за любовь царевны.

— Да, я не прочь. Одно лишь только меня тревожит, одно покою не даёт: такое странное возникло ощущение, что будто бы всё это однажды я прошёл — соперничество с этими двумя, погоню за девицей и даже встречу с тобой, мой друг.

— О, я прекрасно понимаю. Такое ощущение мы называем дежавю.

— Ну да, мне легче оттого, что ты сказал мне это слово. Однако, вечер наступает, пора искать ночлега нам. Пошли, поищем крыши среди этих живописных развалин. Пожалуй, ночью будет дождь.

— А ты откуда знаешь?

— Смотри-ка, Румистэль: над горкой ворон разлетался.

* * *

Средь сумрачных равнин и северных вершин, среди потоков горных, ущелий, скал, стремнин и горных троп бредёт устало путник, ведя на поводу коня. Каурый измотался, устал нести на крупе лишённого покоя седока, хромает он, глазами ищет корма — всё напрасно, зашли они в крутые горные хребты. Взмолился конь, жалко и тяжело стеная — зовёт и просит к седоку.

— Товарищ мой, я знаю, ты устал. — промолвил пеший всадник. — Я виноват перед тобой. Забрался в дикие ущелья, с пути сошёл, дорогу потерял. Нам лишь до завтра найти пристанище сухое, а завтра солнца свет нас выведет на ровную дорогу. Видишь, тучи заслонили небо, закрыли светлые лучи, как будто нас с тобой похоронить тут возмечтали и камнем серым надгробие нам возвести.

Он остановился и вгляделся в проём меж двух больших камней, что стражами безмолвными хранили некое подобие каменных ступеней, ведущих к тёмному высокому проёму.