— Неважно. — отвечала дева. — Это уже в прошлом, а нынче, витязь, говорю тебе, что сбился ты с дороги. Через эти горы тебе всю жизнь не перейти. Здесь ничего живого нет, а в путь обратный тебе с одними яблоками и водой во фляжке не пройти. Так слушай же, Еруслан Лазаревич, слова той, что видит потаённое и открывает скрытое. Как встанешь утром, иди в дальний угол, там раскопай каменный завал и скорее отступи в сторонку — посыплется каменная крошка, но откроется большой проход. Так ты и выйдешь на свой путь и там найдёшь ты всё, что тебе нужно. Не в старых латах тебе биться со множеством опасностей лихих. И конь твой, хоть и верен, но не годится для тяжёлых переходов и долгих битв. Я всё тебе дарю и всем тебя благословляю, а славу и победу обретёт лишь верное своим обетам сердце и храбрая в лишениях душа.

Видение перед глазами спящего стало понемногу испаряться — рассеялся и чёрный дым, померкла и звезда. И Еруслан очнулся от своей дремоты.

Осталось в памяти прекрасное лицо, волшебный голос, нездешняя одежда, и обещание — нетленную надежду вселила в сердце витязя любовь. Встаёт он, полон дерзости и силы, идёт к своему каурому коню, но видит — о, чудо! — преобразился жеребец его! Нет ни следа хромоты, ни печати дальнего пути, ни старых ран вокруг копыт, ни седых волос в хвосте и гриве! Конь снова молод, снова бодр, он стал гораздо выше в холке. Он смотрит карим глазом на хозяина, с которым долгий путь прошёл, и лишь не говорит — сказка, а не жеребец!

— Пойдём, Каурый. — ласково сказал ему седок, проводя рукой по длинной гриве. — Нас ждут грядущие сражения и долгий путь к моей любви.

Идёт уверенной походкой он к дальней, утопающей в тени стене. Там в самом деле, насыпана большая куча каменной трухи. Толкнул ногой — посыпалось со стуком, а там открылось нагромождение камней. Напрягся витязь, потянул со всей мочи молодецкой самый нижний камень — и скорее в сторону. Тут всё могучее сооружение пошло ломаться — полетели, как из катапульты, камни. А за стеною слышен долгий гул, как будто сошёл с вершины громадный каменный язык. Потом ещё долго грохотало, свистело, ухало, трещало, билось, завывало. В дыре шёл непрерывный каменный поток — в пещере стало пыльно, так что и конь и всадник поспешно отбежали прочь. И, наконец, камнепад угомонился, осела пыль, и Еруслан отправился в последнее свидание с гостеприимным водоёмом — умыл лицо, почистил лошадь, попил воды, наполнил флягу, набрал в дорогу яблок и, отойдя к открытому проёму, низко поклонился своему приюту — за добро, за ласку, за еду, за светлый сон, за всю твою заботу, каменный дворец, спасибо. А потом вошёл в образовавшийся проём.

Нет ни следа того, что здесь минуту лишь назад бушевала каменная буря — всё чисто, ни камня, ни пылинки. Перед Ерусланом открыта светлая площадка — позади проём, а впереди широкая и пологая дорога, по оба края которой снова две бездонные пропасти. Но сбоку небольшой площадки стоит себе так скромно каменный сундук, и крышка, как у гробницы, обтёсана умело. Стало любопытно Еруслану — пошёл он к каменному сундуку и сдвинул крышку, напрягшись телом.

Всё, как сказала та красавица в сновидении ночном — лежит под плотным кожаным покровом невиданный и дивный богатырский боевой убор. Высокий шлем, покрытый искусно сделанным рисунком — золотые орлы и золотые львы слились в непрерывном узоре, всё инкрустировано драгоценным камнем. К шлему прикреплён широкий плат кольчужный, но причудливый рисунок стального кружева, покрытого тонкой светлой позолотой, украшен множеством вкраплений — самоцветных дорогих камней. Так же великолепны и нагрудные доспехи, оплечья, запястья, налокотники — дивная, нездешняя работа! Кольчуга длинная с двумя разрезами — всё так же сложен орнамент плетения и так же раззолочена.