А Карп походкой сомнамбулы прошёл к двери и неуверенно поторкал её.

— Заперто. — потусторонним голосом сказал он.

— Мужики, бросаем пить. — нетвёрдо предложил завхоз.

Все трое вернулись к солёным огурцам и уставились на них, как на привидения. Огурцы, однако, не собирались исчезать, зато, наоборот — в дверь, в запертую дверь, снова вошёл Косицын. Не обращая внимания на обалделые взгляды мужиков, он быстро обвёл руками вокруг головы Карпа Полумудрого, провёл ладонью по его спине, и то же самое быстро проделал с остальными двумя. А потом просто испарился с места.

Физрук Евгений Викторович закатил глаза и повалился на пол, Сан Саныч мелко закрестился, плюя себе на левое плечо, а физик, как человек твёрдых атеистических убеждений, остался верен своей партийной закалке — он заторчал столбиком. Ощущения его были необыкновенны: такое впечатление, словно весь алкоголь, какой был, испарился из его организма — весь многолетний запас дубильных веществ! — отчего в голове вдруг отчётливо зачирикали птички.

* * *

— Иди сюда, Малюта. — позвал Лён таракана.

— Чего тебе? — невежливо отозвался тот из-под батареи.

— Домой пошли.

— Мне и здесь хорошо. Вот погоди маленько — устроим вам мировую революцию.

Комок голубого огня в момент перенёс наглое насекомое обратно в Селембрис, потому что для современного мира Земли даже один такой разумный таракан — слишком много.

— А мы всё равно вам покажем кузькину мать! — заорали тараканы, бросаясь врассыпную. Но, следующий пасс развеял все их диковинные способности к речи — нет Малюты, и идея мировой революции испарилась.

— Шмурты! — звал по закоулкам Лён. Астральные крысы не откликались, зато навстречу ему попался уже знакомый господин — тот самый человек, с которым сегодня утром разговаривал Лембистор.

— Ну, как я тебе? — хвастливо спросил Павел Андреевич, поворачиваясь своим кругленьким невысоким тельцем.

— Не очень. — признался Лён, соображая, что ведит перед собой уже не магистра из Кризисного Центра, а воплощённого Лембистора.

— Это пока. — пообещал маг. — Потом я поправлю эту тушку. Дрянь, конечно, тело. Больной весь: гастрит, одышка, лысина эта дурацкая. Эх, как жаль дока Сарантору! А какой был Ромуальд! Ну ладно, ты тут, небось, за кем пришёл? Сегодня ведь такая ночь! Я тоже полечу! Впервые за столько-то лет! Какое блаженство! Ты кого решил позвать? А, догадался: Базиля, конечно! Хороший молодой человек. Я вообще-то его себе присматривал, но не решился — очень уж чистая душа. Ладно, так и быть, пойду, попрощаюсь с педагогами.

Развесёлой походочкой магистр направился по коридору, а навстречу ему выскочила стая матерящихся шмуртов — те спешили на дискотеку.

— Пардон, мерзавцы. — окликнул их Лембистор. — Я вас породил, я вас и врожу!

Одним движением он закрутил над шмуртами голубой вихрь — тот подхватил астральных крыс и рекреация моментально опустела.

Базиль! Ведь он так и не успел поблагодарить Базилевского — очень уж быстро всё произошло. Только утром он шёл, весь издёрганный от неудач, с остатками мути в голове, и вдруг узнаёт, что всё сладилось даже без всякого Погружения. Мог бы он, конечно, отстоять Чумаковича, да не стал — когда-то Жребий должен кончиться. А последнее погружение было хуже всех! И вот он свободен — душа поёт! Или это в предвкушении полёта в Вальпургиеву ночь? Вот куда весной ведьма улетала!

Но на месте ли Базилевский? Вот жаль будет, если его нет в школе — нет времени искать.