Вынимаю диск и вставляю новый. На телеэкране Кэти открывает входную дверь и приветствует агента, тут же начиная петь ему — делает несколько танцевальных шагов, раскидывает руки. Потом видно меня, я отворачиваюсь от камеры.

   Камера следовала за нами по пятам. Все нужно было запечатлеть — словно ничего и не происходило, если от этого не оставалось видео или фотографий. Мы жили в каком-то бесконечном шоу с мамой в главной роли, и было очевидно, кто единственная настоящая звезда.

   Меня душила эта обстановка, я буквально не могла дышать.

   — Нет, все не так, я никогда не ощущала ничего подобного, — шепчу я.

   — Что с тобой? — настороженно спрашивает Микаэла. — Что ты хотела мне показать?

   Я снова достаю диск, ищу фильм, снятый во время летнего праздника, с пони и воздушными шариками. Выворачиваю весь ящик на пол, копаюсь в куче дисков и наконец нахожу его.

   — Вот, — говорю я, помахивая им в воздухе. — У тебя всегда случались истерики, ты завидовала мне. Смотри внимательно.

   Я запускаю фильм.

   Камера скользит объективом по саду: воздушные шары, пони, щиплющий траву, Кэти в розовом платье с рукавами-фонариками и чудовищной прической. Химия с челкой, последний писк моды восьмидесятых. Мы с Микаэлой одеты в такие же платья, как и у мамы — мы выглядим, как два пирожных с кремом, волосы по такому случаю завиты. Мы моложе, чем мне казалось.

   Я прокручиваю вперед, мы то появляемся в кадре, то снова исчезаем, но Кэти виднеется больше, чем кто-либо другой, и жестикулирует куда более размашисто и театрально,чем в моих воспоминаниях. На веранде играет оркестр, контрабасист отбивает ногой такт, пони продолжает жевать траву. Кэти улыбается еще шире, но эта улыбка далека от естественной.

   Я жду истерики Микаэлы — знаю, что она пришла в ярость, когда обнаружила, что ее снимают.

   В первый раз я пропускаю нужный фрагмент, мы не успеваем посмотреть его с начала. Остановив перемотку, я отматываю назад, нажимаю на «play» и пускаю фильм, Но все оказывается не так, как я думала.

   Совсем не так.

   Девочка действительно сердится, плачет и кричит, бьет себя по лицу. Она не хочет петь, не хочет выступать, не хочет улыбаться. Прекрати, прекрати, не заставляй меня.

   Она произносит слова так, как они мне запомнились, спрашивает, почему Солнечная девочка всегда должна быть на виду — я ощущаю ее страх, панику и все нарастающую ярость.

   Кэти не слушает. Она точно знает, что сказать, чтобы дочь сделала все так, как она хочет.

   — Ты ведь не хочешь огорчить мамочку? — произносит она мягким, но непримиримым и нетерпеливым голосом. Жалеть надо ее. Это она будет страдать, если девочка не пойдет маме навстречу. — Ты ведь не хочешь испортить этот день, когда мама так старалась, чтобы все это организовать ради тебя?

   Сестра стоит рядом, словно окаменев, потом пытается взять девочку за руку, но та продолжает кричать. Камера приближается, Кэти шипит на оператора, что он должен снимать только веселые моменты. Вдруг девочка поддает по камере, так что та падает в траву и показывает мир вверх ногами, а потом отключается.

   Но всю эту истерику устраивает не Микаэла. Все это делаю я.

   Кэти разочарована. Кэти расстроена. Кэти хочет радости. Кэти хочет песен.

   Вспомни, как все любят Солнечную девочку!

   Глупо упираться. Если я буду продолжать, последует наказание — несколько дней холодности и полного бойкота. У нее начнется мигрень, она будет лежать в постели.