Долгие часы допросов в Крунубергской тюрьме. Вопросы, которые мне задавали, доказательства, которые не получалось воспринять, но которые все время указывали на меня. Я понимала, что мне говорят, но картинка не складывалась.

   Микаэла смотрит на меня с тем же выражением, с каким смотрели тогда полицейские. Такое же лицо у нее было, когда она стояла в обнимку с Алексом возле нашей дачи. В ожидании, что я догадаюсь. С удивлением, что все еще не догадалась.

   Я снова перевожу взгляд на стоп-кадр на экране. Девочка, которая не хотела улыбаться и выступать. Девочка, которая не хотела петь с Кэти. Девочка, которую все называют Надией.

   Снаружи поднимается шторм. Ветер завывает, на крышу падают тяжелые капли дождя.

   — Ничего не понимаю, — бормочу я слабым голосом. — Так меня в детстве звали Надия?

   — Да, так и было. Папа стал то и дело называть тебя так, когда впал в деменцию, а я не понимала почему. Но потом спросила маминого агента, и он подтвердил, что так и есть. Внезапно ты потребовала, чтобы тебя называли Линдой, и, хотя папа не пришел в восторг от этой идеи, тебе разрешили сменить имя. В старых газетных репортажах тебя называют Надия. Неужели ты ничего из этого не помнишь?

   — Нет, — я качаю головой. — Пала говорил, что я необязательно должна быть Солнечной девочкой. Советовал мне быть собой, — говорю я. — А мне не хотелось, чтобы он так говорил. Я сердилась на него.

   Я терпеть не могла Солнечную девочку. Меня бесило, что я вынуждена быть марионеткой Кэти.

   — Но ведь я любила маму, — возражаю я. — Она была совсем не такая, как ты думаешь.

   Глаза у Микаэлы совсем круглые, она закрывает рот рукой.

   — Ты тоже слышишь этот голос? — спрашиваю я. — Или он раздается только в моей голове?

   — Это ты разговариваешь сама с собой, — отвечает Микаэла.

   Я смеюсь растерянно и подавленно.

   — Так я что — сошла с ума?

   Микаэла садится рядом со мной на пол. Осторожно коснувшись моего плеча, она говорит, что прекрасно помнит, как мама всегда заставляла меня улыбаться и петь. Даже когда я плакала и отказывалась, она настаивала на том, чтобы я выступала и снималась. Никогда не оставляла меня в покое.

   — Трудно быть дочерью требовательной звезды, — говорит она. — Мама умела манипулировать людьми, я тоже терпеть этого не могла.

   — Мне нравилась жизнь, которой мы жили, — возражаю я.

   — Пока была маленькой, ты пела с ней, потому что тебе нравилось, а потом просто вынуждена была продолжать. Мне кажется, Линда стала Солнечной девочкой, которой не захотела стать Надия. Кэти любила тебя, когда ты была ею, но только тогда. Ваши отношения были нездоровыми, токсичными.

   Я опускаю глаза, смотрю на диски, разбросанные по поду. Все мои выступления с мамой, все те разы, когда мы пели вместе. Я не согласна с Микаэлой — я знаю, все совсем нетак, как она утверждает. Но внутри меня живет противоречивое чувство, что она права.

   — Как-то раз ты спросила меня, кем я хотела бы стать, если бы могла выбирать, помнишь? — спрашивает Микаэла.

   — Помню. Ты ответила, что хотела бы стать Солнечной девочкой. Ты хотела бы прожить мою жизнь.

   — Я сказала это, чтобы тебя порадовать.