В жажде душевного успокоения Макензи поглядел налево. Вдали был ясно виден зелено-серый океан, неумолчно шумевший, вздымавший огромные белые гребни волн. Пахло солью и водорослями. Несколько чаек с криком летали над ослепительным песком. Нигде не виднелось ни паруса, ни труб парохода — одна пустота. Транспорты из Паджет-Саунда в Сан-Франциско и маленькие быстрые суденышки прибрежных боссменов были, верно, во многих милях отсюда.

Так должно было быть. Возможно, все идет нормально. Остается только ждать и надеяться. И… ведь это его предложение, это он, Джеймс Макензи, высказался на совещании у генерала Крукшанка, которое проходило между битвами под Марипосой и Сан-Хосе; тот самый Джеймс Макензи, который первым предложил, чтобы войско Сьерры спустилось с гор, и который раскрыл гигантское мошенничество эсперов и успешно разоблачил их напускную таинственность, о чем никто другой не осмеливался и думать. Он останется в истории, этот полковник, о нем еще и через полтысячи лет будут распевать баллады.

Только ничего такого он не чувствовал. Джеймс Макензи знал, что он вполне заурядная личность, а сейчас вдобавок измученная, вымотанная до крайности и страшащаяся за судьбу дочери. За себя Макензи боялся одного — стать калекой. Часто ему необходимо было напиться, чтобы уснуть. Он был гладко выбрит, потому что офицер должен иметь подобающий внешний вид, но очень хорошо сознавал, что, если бы не его ординарец, он выглядел бы таким же опустившимся, как любой рядовой. Его форма выцвела и износилась, его тело дурно пахло и зудело, его рот томился по табаку, но у них были трудности со снабжением, и надо было еще радоваться, что есть еда. Он достиг того состояния, когда хочешь, чтобы все как угодно, но кончилось. Наступит день, победы или поражения, когда его тело не выдержит — он уже чувствовал, как буквально рассыпается на части, как болят суставы, как мучает одышка, как он засыпает на ходу; да, этот его жалкий конец близок. Герой? Вот уж смех!

Он заставил себя вернуться к настоящему. За ним ехало ядро полка, сопровождаемое артиллерией, — тысяча человек, моторизованные орудия, повозки, запряженные мулами, несколько грузовых автомобилей и один настоящий броневик. Люди шли не строем, а сплошной серой массой в шлемах, с ружьями или луками в руках. Песок скрадывал шаги, так что не слышалось ничего, кроме бурунов и ветра. Но когда ветер стихал, Макензи улавливал мелодию: отряд заклинателей — с десяток одетых во все кожаное немолодых людей, преимущественно индейцев, с волшебными палочками в руках — насвистывал песню, отгоняя ведьм. Макензи не верил в колдовство, но при звуках этой песни у него по коже пошли мурашки.

Все в порядке, — твердил он себе. — Ми действуем верно.

Затем: но Фил прав. Что-то тут не так. Враг должен бил би напасть с юга, а не давать окружить себя.

Подскакал капитан Халс. Из-под копыт его лошади, когда он осадил ее, ударил песок.

— Дозор докладывает, сэр.

— Ну?! — Макензи сознавал, что почти кричит. — Выкладывайте.

— Замечена определенная активность милях в пяти к северо-востоку. Впечатление, что нас преследуют.

Макензи напрягся.

— Ничего более определенного?

— Нет пока. Дорога слишком разбита.

— Проведите воздушный обзор, ради всего святого!

— Слушаюсь, сэр. Я пошлю также дополнительных разведчиков.

— Следуй дальше, Фил. — Макензи направился к грузовику с рацией. У него, конечно, была при себе минирация, но Сан-Франциско беспрестанно вещал на всех волнах, и, чтобы пробиться с сигналом даже на несколько миль, требовался мощный передатчик. Дозору приходилось пользоваться курьерами.

Макензи заметил, что на внутренней территории стрельба стихла.