На Романова уставились все, кроме Жарко – Вячеслав Борисович вдруг начал скалиться, неудержимо, весело, мерзко и широко, как человек, превращающийся в волка, а потом неожиданно резко откинулся на спинку стула и задрал на стол ноги каким-то идиотским, судорожно-восторженным движением. Романов обозрел молчащих соратников и встал.

– А чего вы хотели? – вкрадчиво сказал он. – Чтобы мы и дальше жили, как на вулкане? Пасторальный рай в перспективе на одной пятой суши в окружении всех, воюющих со всеми? Нет уж. Я предпочту драться до тех пор, пока на планете в целом не станет поспокойней… и посвободней, – и тоже улыбнулся – зло и широко. – Сейчас такой момент, который выпадает раз в десять тысяч лет. В сто тысяч лет. И мы не должны его упускать. Не упускать – и оседлать. Лютовой… – Романов помолчал миг и тихо продолжал: – Вадим Олегович нам не простил бы этого.

– А не разнесет нас по ухабам? – негромко спросил Шумилов.

– А посмотрим, – беззаботно отозвался Романов. – Года через три, я думаю, станет уже ясно. Если на этом пути нам встретятся – а я уверен, что встретятся! – более слабые ячейки консолидации разумных сил, будем предлагать им союз. Если встретятся равнозначные – а я думаю, что встретятся, – сделаем то же. Более сильных, мне кажется, не будет.

В столовском зале молчали. Тишина была задумчивой и напряженной одновременно. Романов стоял за столом, переводя взгляд с одного из витязей на другого. Он знал всех этих людей. Среди них не было ни трусов, ни себялюбцев, ни дураков. Но он видел, что сейчас каждый из них оценивает только одно: возможность сказанного им, Романовым. И он вздрогнул, когда Жарко со стуком сбросил ноги со стола и встал.

– Вопрос ясен, – сказал он резким, непривычно высоким голосом. – Но у меня поправки. Предлагаю не через два, а через три года назначить в Великом Новгороде Объединительный Съезд, но не Русской Армии. Мы – не государство. Мы – его сила, да. Но не государство. Пусть это будет Объединительный Съезд Русской Империи, – в зале вроде бы никто не шелохнулся, но прошло какое-то странное… движение, – Нового государства Человечества. И предлагаю там же официально короновать как императора – Романова Николая Федоровича. Нашего соратника. Человека, без которого ничего бы этого могло просто не быть.

Романова охватил страх. Дикий, почти неконтролируемый ужас. У него перехватило дыхание – и это дало ему какое-то время, чтобы не вскрикнуть первое, что пришло в голову: «Нет!» Он просто молчал. И, не сводя взгляда с лиц постепенно начинающих подниматься с мест и подтягиваться людей, все отчетливей понимал, что это – его судьба.

Судьба – не то, что «предначертано», что «написано на роду», что является излюбленным оправданием для слабаков.

Судьба – это то, от чего нам не дают отказаться вещи, в которые мы верим. Которым мы служим. Ради которых живем и боремся. Кажущаяся предопределенность, на деле являющаяся следствием «всего лишь» неумения поступиться Долгом и Честью.

Судьба.

* * *

Поразительно, что при всех стараниях и правительства, а затем отчасти и оккупантов, так и не удалось ни уничтожить, ни вывезти чудовищные запасы мобрезерва Советской Армии. Оставалось только благоговейно ужасаться тому, какие запасы сделаны в СССР. Видимо, их масштабы поразили и демократов 90-х, и недавних оккупантов из ООН – поразили и заставили опустить руки. Большинство складов даже не пытались вывезти – их просто поджигали, в результате чего, например, по слухам, в Комсомольске-на-Амуре из двухсот тысяч «АКМ» вышла из строя всего треть: под рухнувшей крышей и сгоревшими ящиками массово лежали совершенно неповрежденные стволы. Та же история произошла и с танками – их пытались уничтожать, взрывая в башнях заряды тротила, но это почти ни к чему не приводило.