— Так…- Пожарский задумался. — Сам он вызвался. Хочет он показать себя… хотел.

— Обратись к Захарию! У него есть силы в Москве. Токмо сперва объяви, что государь помилует и сошлет в Сибирь, коли сами сдадутся. Нет… на колья усажу! — последние слова я сказал с металлом в голосе.

— Людям завтра на Соборе обскажу об том, тогда обязательно тати прознают, — вполне резонно решил Пожарский.

Заслушав доклад о работе, той, что кроме отлова разбойников, я устремился домой.

Пока мой дом Кремль, но на Воробьевых горах строится новый дворец-крепость. Меня все-таки убедили, что ситуация такова, что нельзя пока дворцы отстраивать с единственным хлипким забором, но место жительство государя должно быть крепостью. Я же хотел построить что-то вроде Зимнего, но это невозможно. Трое итальянских архитекторов, пусть и были выразителями барокко, но как-то далековато они оказывались в своих решениях до того стиля, что назывался «елизаветинским». Вместе с тем, пусть дворец и будет окружен рвом но все-таки по плану и внутренний дворик будет, и лепнина и шпили. Когда я посмотрел на проект, то вспомнил экскурсию в белорусский Несвиж, где весь старый город и, прежде всего, замок, выстроены с барочном стиле. Вот нечто такое будет и у меня.

Ну не нравится мне в Кремле. Там работать можно, устраивать заседания Боярской Думы, но не жить. Говорят, что не место красит человека, а человек место. Может и так, но Кремль — это застывшее время, это история, а мы движемся дальше. Ну и… честолюбие, наверное, обуревает, так как хотелось оставить после себя и архитектурные памятники. Государь, если он стоящий, оставляет память и в камне. Иван III такие памятники оставил, вот и я хочу.

— Умаялся? — спросила Ксения, встречавшая меня прямо у Спасских ворот Кремля.

— Жарко, дождя хочу, помыться, — сказал я, стараясь отстраниться от жены.

Нет, за год наши отношения не претерпели изменений, если только не в лучшую сторону, хотя бывают и ссоры, но куда же без них. Ксеня родила мне сына! Наследника! Да и в остальном: опора и поддержка. Не было бы предубеждений в обществе, так назначил именно ее Головой Лекарского Приказа. Уже есть лекарская школа, есть школа повитух, две аптеки в Москве. И многое из этого имеет частичку сил и даже души Ксении Борисовны.

— Что случилось? — обиженно спросила Ксеня.

— Ты о чем? — недоумевал я, направляясь пешком к мыльне.

— Словно хворая я, сторонишься. Ты что, обиду таешь, что не пришла ночью? Так Ваня плакал. Прости! — Ксения понурила голову.

— Что ты говоришь? — я усмехнулся. — Воняет от меня, как от… сильно воняет. Вот дождь приму… а приходи в мыльню!

Ксения ободрилась. У нее послеродовая депрессия, как сказали бы в мире, из которого мое сознание перенеслось. Жене стало казаться, что она подурнела, что, видите ли, кое-где кожа висит. Ну а как она висеть то не будет, если недавно рожала, да после не занималась физическими упражнениями? Знает уже, что мне в женщинах нравится подтянутый живот. Но это же мои хотелки. И я принимаю ее такой, какая есть. А есть она вполне даже ничего. А как для меня, с сознанием уже далеко не молодого мужика, так вообще молодая и цветущая.

А дождем мы называем душ. Отчего-то слово «душ» ну никак не прижилось. А вот «постоять под дождиком» — быстро вошло в обиход. Устроить летний дождь не представляло труда, сама погода прогреет воду. Но есть мысли и о горячей воде в кране зимой.

— Приду в мыльню, но помоюсь отдельно. Ты холодной водой только и омываешься, — сказала повеселевшая Ксеня. — А придем на свадьбу к Караваджаву?

— Вот говорил же, чтобы записали Караваджо, как Каравадова, а то — это «ж». Сложная фамилия получается.