Однажды — он хорошо помнил этот осенний ненастный день — ему повстречался на улице некий Рольф, их с Хейнмаа общий знакомый, который вечно сидел на мели и зачастую не мог требовать от жизни большего, чем стаканчик вина или — когда выдавались более удачные дни — чего-то покрепче. Они обменялись парочкой фраз, после чего Рольф попросил у Таавета взаймы трешку, и, поскольку Таавет уже несколько недель не был у Хейнмаа и знал, что Рольф время от времени попивает с Андресом, он предложил ему зайти в какое-нибудь кафе, надеясь услышать что-нибудь о семье Хейнмаа. Уже одно то, что можно будет поговорить об Аделе, радовало его, и он не хотел упускать подвернувшейся ему возможности. Выяснилось, что Рольф и Андрес довольно часто ходили вместе развлекаться, и когда бутылка вина подошла к концу, Рольф признался, что и ему Андрес не больно нравится. Таавет заказал еще одну бутылку, после чего Рольф разоткровенничался и сказал, что Андрес испорченный человек и что он, Рольф, поражается, как Аделе, такая хорошая и милая женщина, вообще может жить с подобным типом. Он рассказал об Андресе совершенно невероятные истории. Все это крайне удручило Таавета.

В тот вечер он долго не мог заснуть, слишком уж чудовищным казалось все то, что он услышал от Рольфа, наконец он решил, что его долг открыть Аделе глаза, потому что так этот несчастливый брак не мог дольше продолжаться. Ему было бесконечно жаль Аделе, которая была слишком хороша для того, чтобы быть прислугой этому развратнику и цинику. От одной лишь мысли, что, возможно, сейчас этот тип лежит в постели рядом с Аделе, его затошнило… Он не мог иначе — его, как друга, долгом было спасти Аделе.

На следующий день он опустил в почтовый ящик Хейнмаа конверт, в котором на нескольких листах была изложена вся правда.

Вечером к нему пришел Андрес, сломленный горем, сам не свой. Аделе пыталась покончить с собой. В последнюю минуту ее все же спасли, и теперь она лежала в больнице. Таавет был потрясен. Когда наконец к нему вернулась способность мыслить, первым его желанием было избить Хейнмаа, но затем, с трудом овладев собой, он сказал: «Чего ты, подлец, плачешься, сам во всем виноват». Хейнмаа смотрел на него, как на привидение, и тогда Таавет сказал ему в лицо все, что накануне вечером услышал от Рольфа. Долгое время Хейнмаа сидел, словно оглушенный, затем поднялся и, не проронив ни слова, вышел.

После этого он больше не встречал Хейнмаа. По каким-то непонятным для него причинам тот перешел в провинциальный театр. Но продолжают ли они с Аделе жить вместе — этого Таавет не знал.

сбор в банкетном зале с люстрами — представительный форум поклонников искусства, или для чего необходимо вволю есть и пить — Оскар доказывает, что его слова построены не на песке — плохо иметь опустившихся друзей — приятно побеседовать с милыми собеседниками — переписка Таавета, которая должна приблизить развязку — в самом деле плохо иметь опустившихся друзей.

— Теперь можно и закусить, — услышал Таавет вблизи себя голос, а вернее, какой-то странный шум, от которого он вздрогнул, словно очнувшись, взглянул на улыбающееся лицо редактора, затем посмотрел, куда бы сунуть окурок — в кадку с пальмой вроде не годится. Но девать его было некуда, и, зажав окурок в ладони, Таавет последовал за редактором; уже в дверях они увидели репортера, он усердно махал им. Удивительно, что он не воскликнул: привет ученому! — мрачно подумал Таавет, украдкой кинул окурок под стол и сел между улыбающейся ему дамой в розовом платье и редактором. На мгновение ему удалось перевести дух, скользнуть взглядом по вазам с салатом, по формочкам с заливным, по блюдам, где, похоже, лежал копченый угорь, и он сглотнул, но больше ничего разглядеть не успел, так как к нему обратилась дама:

— Вы ведь Кюльванд, не правда ли? Оскар показал мне вас, поверьте, я восхищена вашими критическими статьями, особенно глубокое впечатление на меня произвела ваша статья «Сюрреализм в творчестве молодых прозаиков», как видите, мы не такие уж профаны в культуре.