Роздали карандаши и бумагу, над столиками появились таблички с названиями команд-участниц (пиппи, усы, ягнята, паиньки, ну погоди и т. п.): девушки в мухуских национальных костюмах написали их на заранее заготовленных листочках. Шум голосов усилился, Вяли предложил пойти немного проветриться и, взяв со стола початую бутылку, спрятал ее за пазуху. Редактор и репортер поднялись и вопросительно посмотрели на Таавета.

— Неужели вы хотите на время викторины бросить нас на произвол судьбы? — спросила сидящая напротив Хаавета женщина в нежно-зеленой шелковой блузке, муж которой был уже изрядно под мухой. Таавет, он уже было привстал, снова опустился на стул. «Если я пойду сейчас вместе с ними, — подумал Таавет, — то ничем не буду отличаться от комнатной собачонки, которая по пятам следует за хозяином». И он счел более разумным остаться за столом. Репортер что-то сказал нежно-зеленой женщине, оба рассмеялись, Таавету вспомнилось, с каким нескрываемым сладострастием поглядывала та женщина на репортера, и он предположил, что, возможно, это было обоюдным. Один лишь разврат и пьянство на уме, с презрением подумал он о репортере, затем поднялся и шепнул редактору, что ему хотелось бы остаться поглядеть на эту забаву. Тот понимающе кивнул:

— Лично я, представьте себе, не в состоянии, мне все это успело порядком поднадоесть.

Таавет остался один. Это было странное чувство одиночества — по обе стороны от него места пустовали, а ведь за этим самым столом сидели десятки людей, но никому не было дела до него, никто с ним не заговаривал, сам же он не решался или не хотел заводить разговор. Он подумал, что та дама в розовом, любительница литературы, опять упорхнувшая куда-то, могла бы вернуться, и он был бы даже согласен слушать ее стихи, потому что тогда он не испытывал бы этого чувства заброшенности, которое еще более обострилось после того, как стали сколачивать команды, и никто, хотя бы из вежливости, не обратился к нему с вопросом — не хочет ли и он принять участие в викторине. Казалось, что эти люди уже десятки раз участвовали в викторинах, причем в том же составе, и те же самые проворные руки писали ответы за свою команду. Таавет попытался утешить себя: вероятно, они так увлечены игрой, что им просто не до него. Однако сидеть одному было все-таки грустновато. Он положил на тарелку еще салата и кусок мяса, но внезапно почувствовал неловкость, что может показаться обжорой, и решил больше не есть. Выкрикивались вопросы викторины, склонялись над столом головы, раздавался шепот. Пользуясь случаем, Таавет пересел на стул редактора и оттуда увидел Марре, она сидела серьезная, одинокая… Он долгое время смотрел на Марре, надеясь, что девушка поднимет глаза, их взгляды встретятся, но тут до его сознания дошло, что около Марре не было ни одного молодого человека, и конечно же это значило, что… Необъяснимый восторг овладел им, он решил тотчас же встать, подойти к Марре и сесть на пустующее рядом с ней место. Но тут ему на плечо легла рука, и он услышал:

— Мой дорогой друг, как же это вас бросили в одиночестве? — И не кто иной, как Оскар, уселся рядом с ним.

— До чего же суматошный день сегодня, — сказал Оскар и наполнил рюмки. — По этому поводу неплохо бы пропустить по маленькой. — Сказав это, Оскар по-свойски подмигнул Таавету. Таавет осушил рюмку, поморщился — видимо, водка не доставила ему удовольствия, но едва он поставил рюмку на стол, как Оскар снова наполнил ее.

— Вы знаете Эдвина Вереска? — спросил Оскар. Таавет сказал, что лично он с ним не знаком, хотя несколько раз мельком встречался с этим поэтом. — Отличный мужик, — одобрительно произнес Оскар, — приезжал сюда в прошлом месяце выступать. Видать, заниматься литературой всерьез без рюмочки водки нельзя, во всяком случае, мы с дружищей Вереском устроили грандиозный праздник в бане.