Таавет вскочил:

— Послушай, я ведь хотел… — Он собирался сказать: справедливости, но сообразил, что Хейнмаа его уже не услышит, и направился к гардеробу, на лестнице он остановился и спустя некоторое время пробормотал: «Ну и врет…» Но в этот момент он не верил тому, что сказал, и заставил себя поверить лишь тогда, когда услышал голос репортера: «Господи, да что же случилось с нашим ученым, он бледен как смерть».

Таавет махнул рукой, словно хотел, чтобы его оставили в покое, кое-как натянул пальто, но едва они вышли за дверь, схватился рукой за стену, и его стало тошнить: его просто выворачивало наизнанку, и помешать этому он не мог.

Прогулка на троих — одинокая луна голубого мира и отдающие водкой воспоминания Таавета — невинные проделки, страх и паническое бегство — приятная поездка на машине в «Долину предков», куда оказывается возможным и войти — тяжелая жизнь алкоголика: пробуждение в чужом городе на чужих ступеньках чужого дома — неужели насильник? — все хорошо, что кончается в отеле «Домашний уют».

Поначалу мир лишь мелькал перед глазами Таавета, затем предметы постепенно стали обретать очертания, в конце концов вырисовались очки в металлической оправе, за ними глаза, потом бутылка коньяка — он удивился, что все время считает звездочки: можно было считать слева направо и наоборот, и все равно их было пять, и тут он с отвращением отвернулся.

— Выпейте, это поможет, — сочувственно произнес репортер.

«Я не нуждаюсь ни в чьем сочувствии», — подумал Таавет и неожиданно увидел в кадке с пальмой окурок с желтым фильтром. На секунду ему показалось, что он все еще сидит подле Хейнмаа, который клянчит у него взаймы деньги, и тут он взял бутылку, поднес ее к губам, однако не выпил. До чего мерзко, рассуждал кто-то в самых потаенных уголках его мозга. «Выпейте, это как лекарство», — уговаривали его. Ладно, выпью, может, оно и лучше, закралась в голову чужая мысль, задержалась там, раскачиваясь подобно маятнику и подстраиваясь к чему-то, в чем он не решался, не мог или не хотел себе признаться, и с болезненной гримасой на лице он проглотил то, что ему сунули.

— Я же сказал, что станет лучше, — ободряюще сказал редактор. У Таавета было чувство, как у утопающего (именно такое, подумал он), которого вытащили на берег.

— Гляди-ка, — радостно воскликнул репортер. — Кюльванд выглядит так, будто ему выдернули больной зуб.

— Может быть, господину ученому пойдет на пользу еще глоточек? — предложил редактор.

Таавет выпил, и его охватило равнодушие или отупление, он как бы отключился от всего, и когда репортер предложил отправиться в город пешком, он, слегка пошатываясь, поплелся вместе с ними, огни стали удаляться, и вскоре все трое очутились на шоссе, окруженном с двух сторон стеной леса.

Они шли уже довольно долго, репортер горланил песенку (жил в лесочке дядя крот, и под елкой рыл он ход) — похоже, это была его любимая песенка, Таавет и редактор, державший Таавета под руку, молча тащились за репортером. На обочинах дороги снег отливал синим, внезапно сверкнули огни машины, приближаясь и увеличиваясь, они окатили их светом, затем сконцентрировались, превратились в красные точки и постепенно растаяли за их спиной в темноте.

— Послушайте, я сомневаюсь, чтобы мы добрались до города, — безнадежно произнес Таавет.

— Кстати, мне совершенно все равно. — И редактор пустил бутылку по кругу.

Когда очередь дошла до Таавета, он икнул, сделал изрядный глоток, и мир перед его глазами снова поплыл. Но вот сверкнули огни следующей машины, и редактор поднял руку. Машина ехала в сторону города, но, поравнявшись с ними, скорости не сбавила.