|
До сих пор не понимаю, что заставило меня это сделать, но я ударом ноги распахнул дверь и ворвался в дом. За железной кроватью, скорчившись, сидел голый мужчина и рыдал страшным нечеловеческим голосом. Я подошел поближе, он попятился в угол комнаты, непрестанно всхлипывая: „Нет, нет, у меня нечего взять…“ Я показал ему сумку и попытался объяснить, что пришел отдать ее, но мои слова не доходили до него, при виде сумки он испугался еще больше, стал корчиться на полу, норовил поцеловать мне ноги — противно даже говорить об этом. В комнате действительно ничего не было, только голая, с сеткой кровать и стены, разрисованные амебами.
Я вышел на улицу, попросил первого встречного вызвать „скорую помощь“ и остался сторожить мужчину, он по-прежнему лежал в углу и полными ужаса глазами озирался вокруг как загнанный зверь. Тем временем пришел сосед, от него-то я и услышал, что мужчина этот алкоголик, весной, правда, был на лечении, но оно ему не помогло. В последнее время сосед вообще его не видел, думал, что беднягу снова поместили в больницу; сказал, что вставит стекло и починит дверной замок. Затем приехала „скорая“, и когда мужчину увезли, мы с соседом осмотрели дом. Комнаты были пусты, но внезапно сосед обнаружил в кухне люк, ведущий в подвал, приподнял его, посветил спичкой и с ликованием первооткрывателя воскликнул: „Гляди, куда он все позапрятал!“ Мне там делать было больше нечего, и я собрался уходить, однако все же подобрал под разбитым окном книгу в красной обложке, это оказалась „Мудрость и судьба“ Метерлинка». С этими словами Александр прошел в дом и вскоре вернулся с книгой, на ее титульном листе было выведено карандашом: какой прок бросать пить, становиться нормальным гражданином, наслаждающимся минутным счастьем, когда человек, любой человек, все равно превращается в амебу… Лучше ни о чем не думать, ничего не иметь, ничего не делать, а лишь погружаться и погружаться в нирвану… Где-то рядом залаяла невидимая собака. — Не все кончают так страшно, — замечает Александр. — Большинство угасают годами, постепенно, находя каждому потерянному дню ничтожное оправдание. — А тебе ни разу не захотелось вновь пройти мимо этого дома? Не приходило в голову, что, несмотря ни на что, эта история могла иметь счастливый конец? — спрашивает Леопольд, воодушевленный возникшей перед глазами картиной. — Нет, для меня это подлинная человеческая трагедия. К тому же в достаточной мере поучительная. Леопольд берет в руки книгу: а что, если письмо пьяницы и письмо, найденное в лесу, написаны одной рукой, думает он. Разумеется, письма совершенно разные, но ведь и возле камня валялась бутылка водки, которую вор (или воры?) выпил. И очевидно, тот одинокий человек из вечера в вечер торчит у окна, прихлебывая водку, пока вместе с ночной темнотой не наступит забвение. Нет, лучше так не думать, и Леопольд спрашивает Александра, не помнит ли он случайно адрес того человека. Леопольд ничего не может с собой поделать, он просто жаждет счастливого конца — теплого весеннего вечера, пахнущего дымом, когда в саду с радостными лицами хлопочут муж и жена. Александр усмехается: «Я на десять лет дольше тебя прожил на свете, и, может быть, поэтому реальность зачастую кажется мне более реальной, нежели она рисуется в воображении. А адрес, пожалуйста: улица Сихи, десять. Твое счастье, если найдешь там то, чего ждешь». Моника, подбоченившись, уже долгое время стоит рядом с нами. Безмолвно, неподвижно. Александр хочет налить чая, но чайник пуст. — Я, пожалуй, пойду, — говорит Леопольд, и на этот раз Александр не делает попытки удержать его. Взгляд у Александра усталый, покорный, как у шахматиста, который начинает партию с противником, намного его превосходящим. Шагая залитой солнцем улицей к своему дому, Леопольд недоумевает: почему не спросил у Александра, где находится увеселительное заведение, — Александр вращается в разных кругах и наверняка наслышан о нем. |
